— Надо мне было разбудить тебя, когда я уходил. — Он крепко прижимает ее к себе. — Но очень уж сладко ты спала, тебе надо было отдохнуть. Я-то думал, что вернусь совсем скоро.
— Вот ты и вернулся, — спокойно говорит она.
— Я принес нам меду.
— Значит, мы не умрем? — Ее глаза вдруг наполняются слезами.
— Нет, мы будем жить.
Он садится на землю, открывает бурдюк и достает ей кусок сотового меда. Она присаживается рядом с ним и ест мед прямо из его руки, облизывая пальцы.
— Что ты делала все это время? — спрашивает он.
— Ничего. Ждала тебя. Потом спала. Проснулась и опять ждала.
— И ты правда не боялась?
— Конечно, нет. Я решила: если с тобой что-то случилось, я просто останусь здесь и буду спокойно ждать смерти. Не буду больше ни о чем тревожиться. Какой смысл, верно? Стояла такая тишина. Ночь была удивительно красива, ты заметил? Днем не всегда сознаешь, как прекрасен мир.
Они едят мед и молчат. Мед приторно-сладкий, много его не съешь, и все равно они чувствуют прилив сил.
— Ну что, снова в путь? — спрашивает он ее немного погодя.
— Не знаю. — Она облизывает пальцы. Потом вдруг вскидывает голову и глядит ему в глаза. — А знаешь, даже хорошо, что я побыла одна, без тебя. Мы слишком привыкли друг к другу. И я перестала думать. А теперь я побыла одна, и снова мысли у меня прояснились.
— О чем же ты думала?
— О том, что я тебя люблю.
— И все? — шутливо спрашивает он.
— Нет, — говорит она, все так же серьезно глядя на него. — Но это главное. Я тебя люблю и потому не хочу, чтобы мы погибли. Мы должны выбраться из этой долины живыми и вернуться в Капстад.
— Мы и стараемся.
— Понимаешь, нельзя больше идти наудачу, как мы шли до сих пор. Мы все надеялись, что впереди будет лучше. Я так просто была в этом уверена. Но видишь — реки пересохли. А если дальше ничего не будет, вообще ничего: ни меда, ни воды, ни кореньев?
— Что-нибудь да найдем.
— Можем и не найти.
— Возможно. — Он смотрит на нее пытливо. — А что еще нам делать?
— Что лежит за этими горами?
— С этой стороны — леса. — Он указывает рукой на юг.
— Как те, что были возле моря?
— Да, только еще гуще. Они почти непроходимые. И тянутся до самой бухты Мосселбай. От бухты, конечно, идти будет легко.
— Да, именно так мы тогда и двигались. — Она задумалась на минуту. — А там, на севере?
— Там карру[17].
— Что такое карру?
— Я толком не знаю, никогда там не был. Но слышал, что очень сухо, почти как в пустыне.
— Не суше же, чем здесь. Может быть, там выпали дожди. Когда мы ехали в сторону Камдебу, нас тоже все пугали, что там пустыня. А там выпали дожди перед тем, как нам прийти, и было изумительно красиво.
— Но у нас нет уверенности, что в карру были дожди.
— И нет уверенности, что их не было, — настаивает она.
Он качает головой.
— Не может быть, чтобы там было хуже, чем здесь, — убежденно повторяет Элизабет.
— Еще как может.
— Если это плоскогорье, мы будем двигаться быстрее и придем в Капстад намного раньше.
— Или умрем по дороге.
— Здесь мы тоже можем умереть. А в лесах заблудиться.
— Так что же ты хочешь? — спрашивает он в упор.
— Хочу вернуться в Капстад.
— Эту долину я хоть плохо, но знаю, — говорит он. — Путь здесь не легкий, но я хоть знаю, чего ожидать. А мир за теми черными горами мне совершенно не знаком.
— Разве у тебя совсем нет веры?
— Элизабет, ведь речь идет о нашей жизни!
— Вот потому-то я об этом и заговорила, — отвечает она. — Мы ползем, как две слепые черепахи, хватит, больше так нельзя. Нужно решаться.
— И ты решаешься идти через горы?
— Да, — говорит она и думает: «Как странно: Ларсон столько всего убил в моей душе, столько искалечил, а вот эту страсть зажег и выпестовал — желание во что бы то ни стало узнать, а что за страна лежит там, за горами».
Покидая долину, она помимо всего прочего наконец-то расстается с Ларсоном. Здесь она шла, бунтуя против его памяти, — теперь начинается совсем новое путешествие, и Ларсон не будет в нем участвовать. С замиранием сердца, с волнением следовала она полузабытой дорогой, измеряя пройденный путь своими тайными вехами, но вот путь этот кончился. Эти горы — граница, рубеж, мост между воспоминаниями и неведением, между полу знакомым и совершенно чужим, мир, существующий сам по себе.
Оставив русло высохшей реки, они сворачивают в сторону северной гряды и, подойдя к ней, движутся потом вдоль отрогов, ища удобного ущелья между горами. Вблизи горы кажутся еще более величественными и грозными, причудливо громоздятся под самые небеса их красные скалы, жестоко иссеченные дождями и ветром, выжженные солнцем, изрубленные обвалами. И все-таки на пятый день они находят то, чего искали: глубокую и узкую долину, которую прорыла в земле и скалах горная река, сейчас намертво пересохшая.
