Они идут со странным ощущением, что движутся не по поверхности земли, а проникают в самую глубь гор. Все круче поднимаются склоны по сторонам долины и наконец встают отвесно, это уже не долина, а узкое, точно колодец, ущелье, пробитое в доисторические времена мощным потоком; по стенам ущелья груды скал карабкаются вверх, цепляясь друг за друга; застывают в беспорядочном нагромождении, сорвавшись; нависают над головой, почти касаясь друг друга и образуя внизу тоннель. Здесь прохладнее, и чувствуется влажность; ржаво-желтые лишайники на камнях сменяются зелеными, потом лишайники исчезают и появляется изумрудный мох. В русле реки то и дело блестят озерца холодной, кристально чистой воды.
Сначала они безоглядно радуются воде и блаженной прохладе. Но скоро начинают ощущать невнятную угрозу, — это извивающееся среди гор ущелье излучает холод, оно сурово и враждебно, ему неведома пощада. Горы, где они зимовали, были для них мирным приютом, надежным убежищем, этот же исполинский хребет — неумолимый враг. В синей щели неба над головой они иногда видят крошечных, не больше точки, орлов и грифов: людям в этом краю нет места.
И все-таки она несокрушимо верит:
— Вот одолеем горы, и станет легче. Там будет совсем хорошо, поэтому мы сейчас и должны страдать.
— Ты все время думаешь, что худшее позади, — напоминает он ей. — И каждый раз, как мы порадуемся, становится еще хуже.
— Ну нет, сейчас я твердо уверена. — Она больно ссадила руку о выступ скалы и стала высасывать кровь из ранки. — Когда-нибудь мы приведем сюда наших детей и покажем им это ущелье.
— Тогда нам надо постараться родить обезьян, — смеется он.
— Ничего, мы проложим и замостим широкую дорогу и приедем сюда в фургоне.
— Может, стоит крылья отрастить? На крыльях мы бы гораздо быстрее прилетели.
— Ты забыл, что сказано в Библии? «Если будете иметь веру и не усомнитесь и скажете горе сей „Поднимись и ввергнись в море“ — будет».
— Может, сейчас попробуем? Пусть все, сколько их есть, ввергаются в море и заодно нас довезут до Капстада.
Она смеется, потом вздыхает.
— Насколько было бы легче жить, если бы мы действительно верили, правда? В бога или в дьявола — какая разница. Тогда можно было бы сказать: «Эту гору поставил у нас на пути дьявол». Или: «Это господь решил нас покарать и послал в наказание гору». Как ты думаешь, — спрашивает она с неожиданной страстностью, — нас в самом деле за что-то наказывают?
— Может быть, за то, что мы бежали из Капстада?
— Но ведь мы возвращаемся. И возвращение искупает вину, правда?
— Что-то не похоже, чтобы нас простили.
— Нет, с верой человеку легче, — вздыхает она. — Смириться бы со своей судьбой, сказать: «Так было господу угодно», или «Так определил нам дьявол» — и все… Да свершится воля твоя. — Она качает головой и умолкает на минуту, потом снова глядит на него. — Но мы должны нести свой крест сами, нам не от кого ждать помощи.
Их странная уединенность среди гор точно вынуждает их говорить о том, от чего на равнине можно было спрятаться.
— Почему же ты все-таки хочешь вернуться? — спрашивает он.
— Ты знаешь не хуже меня. Потому что там лучше, чем здесь.
— Ты никак не хочешь смириться с мыслью, что рея не существует.
— Зачем мне рай, я просто хочу туда, где нам будет лучше. Иначе я бы ни за что…
— Ну вот, видишь! — Он коротко смеется. — Ты все еще изо всех сил стараешься изменить мир, тебе кажется, что где-то может быть лучше.
— Конечно. Потому что я — человек.
— А может, потому что ты — белая?
— Как тебе не стыдно, Адам, это несправедливо! — Она порывисто протягивает руку к его руке. — Смотри, разве я светлее тебя?
— По-твоему, все сводится к цвету кожи?
Она медленно встает.
— Ты… ты начал сомневаться? Ты думаешь, мы зря возвращаемся?
— А у тебя разве не бывает сомнений?
— Но мы же решили…
— Конечно. — Он кладет руки ей на плечи и легонько сжимает. — Знаешь, я часто просыпаюсь по ночам и начинаю думать о Капстаде и больше уже не могу заснуть.
— Потому что боишься?
— Потому что не знаю, что нас ждет.
— Ты оставишь меня? — спрашивает она спокойно.
— Да разве я могу тебя оставить? Разве может человек оставить самого себя? Нет уж, мы вместе добьемся избавления. Или вместе отправимся в ад. Но все свершится само собой: теперь мы в своей судьбе не властны.
— Я хочу всегда быть с тобой, — говорит она.
— Правда?
Она стискивает ему руки, трясет его, стараясь убедить насильно.
— Почему ты мне не веришь?
— Я тебе верю. Но мы еще не в Капстаде. Мы здесь, в горах.
Она смотрит вверх, на скалы. Над головой кружит орел. Потом исчезает, не оставив на небе следа, точно его никогда там не было. Она приникает к Адаму в слепом, исступленном порыве и прижимается своей маленькой грудью к его груди, его ладони нежно скользят по ее бедрам к спине, туда, где начинаются выпуклости ягодиц. Ее губы приоткрываются, она издает слабый стон.
— Адам… — шепчет она.
— Зачем ты называешь меня Адамом?
— Это твое имя.
— Мое имя — Аоб.
— Для меня ты Адам. Под этим именем я тебя узнала. Если я стану называть тебя Аоб, это будешь уже не ты, а кто-то другой — чужой, незнакомый.
— Но ведь это мое настоящее имя.
