Дважды вызывал штурмана в свою натопленную, чистую, с высоким фундаментом избу-шестистенку. Выслушивал его, водя кривым пальцем по своей карте, покрывавшей кухонный стол, с любопытством, неслышно передвигаясь в мягких чесанках, заглядывал в штурманскую замусоленную двухкилометровку. Его слабостью, надо думать, было чтение фотодокумента, дешифровка. Планшет немецкого аэродрома он разглядывал неторопливо и пристально, смакуя каждую деталь. Отложив лупу в сторону, тихо, почти растроганно сказал: "Произведение искусства..."
Что мог ответить штурман?
Он следил за генералом и слушал, не сводя с него темных глаз, не мигая, почти не дыша.
...Когда в просветах между снеговыми разрядами напоролись они на взлетно-посадочную полосу, - только она, полоса, пробитая авиационными колесами на километр, была перед ними, - Дралкин крикнул: "Штурман, шасси!" "Что?!" - оторопел Кулев. "Шасси!" - взревел тихоня Дралкин, белея глазами, и он, Кулев, ничего не понимая, но повинуясь, быстро перевел кран на выпуск. "Щитки!" - так же непреклонно, вслух подстегнул себя летчик. Послушно исполняя его команды, выпуская шасси, Кулев видел справа и слева от набегавшей посадочной полосы немецкого аэродрома, куда они заходили, "юнкерсы"; они стояли несимметрично, тесно, в два-три ряда... Кровь сошла с его лица. Только в секунды последующего снижения понял он яркое, как молния, ошеломляющей дерзости решение младшего лейтенанта Дралкина, лучшего разведчика части: сымитировать посадку на вражеский аэродром. Будто они переметнулись к врагу, сдаются... и тем парализовать зенитку, заткнуть ей пасть, предотвратить расстрельный залп из всех стволов в упор по беззащитному разведчику, а также пройти цель на минимальной, наилучшей для фотографирования скорости...
Так был получен фотопланшет, восхитивший генерала. "Произведение искусства, - повторил он, снова беря лупу, не в силах оторваться от склеенной полоски кадров. - Шедевр". Фронтовая судьба впервые оставила Степана наедине с человеком, олицетворявшим собою власть, всегда для штурмана необъяснимо привлекательную, оставила в момент полной к нему расположенности командарма. Член Военного совета, полушубок которого из романовской овцы мелькнул перед окоченевшим стрелком-радистом на льду финского озера, оставил память о себе медалью "За отвагу"; проплывший на походных носилках генерал Еременко сказал ему: "Всем сердцем прошу". Степан сделал, что мог, а Героем стал Кашуба; бритоголовый флаг-штурман едва его не погубил; а пехотный генерал, командарм, вместе с ним, штурманом, вошел в обсуждение профессиональной проблемы... "Цельная, без просветов, панорама, все снимки впритык, - говорил штурман, подбирал необходимые, точные слова, боясь, как бы ровный, тихий голос его не сорвался, не выдал волнения. - Даже с небольшим перекрытием... Вот, осторожно, мизинчиком, показал Кулев, чувствуя настроение генерала; его благоволение экипажу. - И без размывов". - "Но как же вы построили маршрут?" спросил генерал, завороженный деянием экипажа. Пискнул телефон, он снял трубку. "Федор Тарасович? Какими судьбами? - Лицо генерала радостно осветилось, он откинулся на стуле. - Назначен к нам?.. Доклад по телефону не принимаю! Отставить, полковник Раздаев, отставить!.. Прошу представиться и доложиться лично, только так! Непосредственно и как можно скорее. Транспорт есть? Жду!.." - "Полковник Раздаев - мой комдив", - осторожно вставил Кулев. Узнать это генералу было приятно. "Весь Сталинград прошел с Раздаевым", проникновенно добавил Кулев, вспоминая, как шпынял его полковник на КП майора Егошина. - Летчиков не обижал, сам же летал безотказно, весь Сталинград... Очень душевный командир!"
Чутье Кулеву не изменило.
Представление, сделанное под диктовку командующего и им же подписанное, гласило: штурману - Красное Знамя, летчику - Красную Звезду, стрелку-радисту медаль "За отвагу". "Ты у меня, Дралкин, как за каменной стеной", - сказал он тогда, давая летчику понять, что это он, штурман, его слова, вовремя сказанные, все определили, а не случись его, Кулева, на докладе, сидели бы они с носом... Чьей находчивостью, чьей отвагой получен шедевр воздушного фотографирования, значения не имеет, главное - подать товар лицом. Что и сделано. Поэтому никаких обид. Благодарить и кланяться, кланяться и благодарить.
...В приятных воспоминаниях и светлых мыслях коротал Степан дорогу на аэродром.
Взвод танков, прошедший накануне через луг, спихнул в кювет "гуся", передвижной подъемник. Техники с утра впрягли в "гуся" лошадку, пытаясь выдернуть кран, средст
во малой механизации, из ямы, залитой вешними водами. Кран, доставленный для ускорения ремонтных работ, не поддавался, заваливался, угрожая придавить спасателей вместе с животиной. "Ну, работнички! - приглядывался к техникам Степан. - Руки - как крюки, простого дела не сделают..."
Дралкин ждал его возле самолета с прогретыми моторами.
Вальяжность в лице летчика была непривычной - Григорий будто за ночь подобрел, прибавил в весе.
- Выспался? - спросил Кулев.
