Она, как обычно, спешила (возле самолета, расправив лямки парашюта и потряхивая ими, ее ожидал механик), а главная новость Лены состояла в том, что Обливская освобождена и опросы местных жителей подтвердили ее правоту. Все, что она доложила и написала в докладной о вылете в паре с Венькой Лубком на Обливскую, правда! "Я никогда в жизни никому не врала, - чеканила Лена. - Ни вот на столько!" Говорить об этом посреди отполированного тяжелыми, тупоносыми волокушами, сверкавшего на солнце аэродрома, откуда то и дело взлетали и куда то и дело садились боевые машины, не нуждавшиеся в истребительном прикрытии, где черные фигурки тепло и удобно одетых людей делали свое дело, не думая об угрозе ежеминутного удара "мессеров", было необыкновенно приятно. И говорить и слушать... Лене, возможно, показалось, что она бахвалится, упивается своей правотой. Потом, она спешила... Она переменила тему. Заговорила о другом: о том, как стирает война возрастные грани между мужчиной и женщиной. Это тоже сильно ее занимало. Взять, к примеру, женский авиационный полк. Туда пришли юнцы, мальчишки последнего призыва, моложе летчиц на три, четыре, а то и на пять лет, и начались истории, романы, явные и тайные. И какая наивность, слепота, неготовность мальчиков к требованиям сердца, зову крови! "Детский сад, детский сад..." - причитала Лена, глядя на него с улыбкой, повергавшей Павла в растерянность: о ком она говорит - о мальчишках пополнения? Или же о нем?
Он углубился в эту загадку, а Лена перешла на Конную, на свой первый день под Сталинградом, на свой первый полк - их общий полк. "Всех помню, все прекрасные ребята!" - И руку ему, на прощание...
В новых унтах на туго прошитой, незаношенной подошве она подскальзывала по льдистому насту, - пожав протянутую руку, он пошел с ней дальше...
После встречи в Чепурниках оба они, находясь на разных аэродромах, пережили потрясение, вызванное гибелью Михаила Баранова. Не было на свете человека, более близкого и нужного ему в те дни, чем Лена, все его помыслы были обращены к ней; и он, наверно, был ей нужен.
С той горькой поры, порознь пережитой и, хотел он думать, сблизившей их (вместе с командиром навсегда похоронил Павел открытую, доверенную ему исповедь Баранова о поездке в Эльтон), они не виделись.
Как ни странно адресовать письма в соседний, теми же дорогами идущий на запад полк, он несколько раз принимался ей писать. Откладывал, откладывал... Не собрался. Не потому, что недосуг или не знал, что сказать, а потому, что боялся, боялся получить в ответ слова, которых она вслух ему не говорила.
Вид торопливо идущей, погруженной в свои заботы Лены означал, что не сейчас, не здесь, в Р., прозвучит ее приговор. Что все отодвигается, куда-то переносится, в этой оттяжке - его надежда. Должно пройти время. Ему надо выждать. "Сейчас нам лучше разминуться..."
Почувствовав, должно быть, на себе его взгляд, Лена оглянулась.
Полукубанка армейского фасона - с красной звездочкой, освеженная от руки мехом, очень ей шла, но, кажется, была маловата; вскинув голову, Лена придержала шапочку нестандартного изготовления, чтобы она не съехала с макушки, и улыбнулась.
- Откуда? - прокричал Павел, оставаясь на месте, понимая, что она через овражек к нему не пойдет. Ее ждет машина, близкий старт.
- Из Москвы!
- Я тебя искал! Отдыхала?
- Командировка!.. Женская конференция против фашизма!.. Лечу в Ростов!..
"Я тоже!" - хотел отозваться Павел, но это могло прозвучать навязчиво, могло ей не понравиться.
- Меня отправляли с Чиркавым, да я опоздала...
- Идешь одна?!
Не в том смысле, не в том, спохватился он снова: "одна" - в условиях запрета, вот что он уточнял. В компаньоны он не напрашивался.
- С инструктором! - просияла Лена. - С моим аэроклубовским инструктором!.. С Дралкиным! - И вопреки ожиданию направились через овражек к нему. "Все объяснит, успокоит..." - понял замерзший Павел.
- Лидер на подходе! - громко прокричал оперативный со стороны КП.
Она остановилась, махнула досадливо рукой и побежала назад, к своей машине, на ходу снимая отороченную мехом полукубаночку и ловко упрятывая прибранные светлой лентой волосы под шлемофон...
- Я тоже иду в Ростов! - крикнул ей Павел вдогон.
Она не оглянулась.
И зимние Чепурники, посреди которых с отлетом Лены он почувствовал себя последним из несчастных, заиграли, засверкали белыми снегами, и он благодарил их за сияние и тепло.
Непредвиденные события, будучи реконструированными, всегда дают повод сказать: "Если бы..." Так и мизансцена: капитан Горов, присевший на борт своего "ЯКа", и гвардии младший лейтенант Дралкин, накренивший над ним "ПЕ-2"...
"Ждать не буду!" - по-своему сказала "пешка"-сибирячка, показывая капитану побитый осколками пятнистый бок, круто выворачивая остекленный нос на юг, в направлении Ростова. Воздушное пространство над базой бомбардировщик просекал по касательной, от него веяло силой и холодом; бросить истребителей, если замешкают, - плевое для него дело. "Сделал круг, они не взлетели!" - вот весь сказ, все его объяснения, если потребует начальство...