В просветах поземки мелькнул изгиб дороги - рубеж! Павел смотрел на скифский холм, какой-то частью своего "я" отдавая должное искусству топографа, воссоздавшего на карте холм и облегающую его подкову, и тем же внутренним чувством уверяясь в гибельности слепого движения группы. "Брать влево, идти на Ростов!" - должен был приказать себе Солдат, а вместо этого думал о Лене:
"Доверилась, забылась, земли не видит. Инструктор, ненаглядный Дралкин, ослепил Орлицу. Все лучше Гранищева: Баранов лучше, Дралкин лучше... Ты судья, Лена, твое слово - закон: лучше. Одно мне нужно, одного хочу: чтобы сейчас, только сейчас, когда сомнения жгут душу, ты поверила мне, только сейчас пошла за мной..."
Лена, будто в насмешку над ним, теснее придвинулась к флагману.
Укатали сивку крутые горки. Не ведают, что творят. Выломиться из строя, бросить своих... Впервые услышал летчик, как в небе - громче мотора - стучит его сердце.
Он поравнялся с "ЯКом", мотавшимся у "пешки" в хвосте. До Лены - три таких расстояния... "Поздно!"
Павел качнул крылом влево, в сторону Ростова. "ЯК", колыхнувшись, сейчас же ему ответил. Павел глубже опустил крыло: "Готов ли ты изменить курс?"
"Готов!" - ответил "ЯК". Солнце высветило меловой росчерк на его хвосте... "Семерка", Егор, повелитель птиц! Минувшей ночью в потемках, придерживая Павла, чтобы не шевелился, не дышал, Егор одними губами произнес "Ди нахтигаль!" и сделал легкий дирижерский знак. Птаха защелкала! Сияющими во тьме глазами Егор призвал: "Смотри, смотри!" - и он увидел, как на голой, незацветшей ветке трясет хвостиком маленький певец. "Что снилось?" - спросил его чародей утром. "Я сны редко вижу..." - "Представились мне лыжи, - делился с ним Житников, то ли озадаченный, то ли ото сна не отошедший. - Нас с такой скоростью отправляли в училище, что я лыжи на базу не сдал. И вот они мне явились. Стоят себе в холодном чулане, просмоленные, на распорочках, а мама кому-то рассказывает: "Летом он любил плавать, а зимой бегал на лыжах за свой десятый "А" класс..." Голос - мамы, а лица - нет". - "И я десятый прихватил, сказал Павел, довольный, что оба они дотянули до десятого, вкусили сладкого плода, да повестки из военкоматов прилетели раньше, чем приглашения на выпускной бал. - А снов не люблю, - веско заметил Павел. - Ну их. Днем кошмаров насмотришься, да еще ночью...." Фронтовая жизнь, встававшая за его словами, была сержанту неведома, он отвечал откровенностью. "У меня лучше идет, - говорил Егор застенчиво, - когда я немного взвинчен. Возбужден, что ли..."
Егор, подстраиваясь к нему на "семерке", привлек жестами еще один "ЯК".
Не поздно...
Бог троицу любит.
"Вперед!" - показал Павел развернутой ладонью, как Баранов при возвращении с завода. Баранов повторял в воздухе это движение руки, подобное ходу шатунного механизма, отсылая их домой, чтобы одному покончить с делом, которого они, по нехватке ли горючего или по другой причине, не могли завершить. Но жест лейтенанта, перетянувшего на свою сторону два "ЯКа" из группы, по сути, был противоположен барановскому: Гранищев не отсылал от себя, а, напротив, призывал товарищей вместе, втроем образумить капитана, а вслед за ним и Лену.
При оставшихся крохах горючего форсирование мотора ускоряло опустошение баков, но не сделать последней, с риском собственного падения попытки Павел не мог.
- Семь градусов влево, - сказал Кулев, прерывая воцарившееся в кабине молчание.
- Где идем? - спросил Дралкин, доворачивая.
- Минутку...
- Место дай, - летчик щурился, вглядываясь в левую от себя сторону. Место!
- Все разлилось, видишь...
- Вижу, места не знаю. - Светлые глаза под темными бровями настороженно мерцали.
- Потоп... Уцепиться не за что...
Собственно Дона, русла реки, осевой опоры маршрута, Кулев давно не различал и уже не пытался его выделить, понимая, что открывшаяся перед ним, сверкавшая на солнце и слепившая его акватория есть не что иное, как весенний Дон, преображенный разливом. Из этого он исходил, ведя расчеты, счислял путь. Что-то чрезмерное, не речное выступало в мощи талых вод. Их спокойствие деиствовало гнетуще. Ростов словно бы канул в пучину, ни одного дымка впереди. Опустился на дно, как град Китеж. Бред.
Если не бред, то где город?
- Семь градусов влево, - вякнул он, чтобы не молчать, продолжая рыскать. Не будь за хвостом "маленьких", встал бы в круг. Не веря в него, не признавая круг как способ восстановления ориентировки. Только бы оттянуть время.
"Своего места не знаю", - сказал себе Кулев, косясь на младшего лейтенанта. Летчик, которым он повелевал, безропотный Дралкин внушал ему страх...