Она, как обычно, спешила (возле самолета, расправив лямки парашюта и потряхивая ими, ее ожидал механик), а главная новость Лены состояла в том, что Обливская освобождена и опросы местных жителей подтвердили ее правоту. Все, что она доложила и написала в докладной о вылете в паре с Венькой Лубком на Обливскую, правда! «Я никогда в жизни никому не врала, — чеканила Лена. — Ни вот на столько!» Говорить об этом посреди отполированного тяжелыми, тупоносыми волокушами, сверкавшего на солнце аэродрома, откуда то и дело взлетали и куда то и дело садились боевые машины, не нуждавшиеся в истребительном прикрытии, где черные фигурки тепло и удобно одетых людей делали свое дело, не думая об угрозе ежеминутного удара «мессеров», было необыкновенно приятно. И говорить и слушать… Лене, возможно, показалось, что она бахвалится, упивается своей правотой. Потом, она спешила… Она переменила тему. Заговорила о другом: о том, как стирает война возрастные грани между мужчиной и женщиной. Это тоже сильно ее занимало. Взять, к примеру, женский авиационный полк. Туда пришли юнцы, мальчишки последнего призыва, моложе летчиц на три, четыре, а то и на пять лет, и начались истории, романы, явные и тайные. И какая наивность, слепота, неготовность мальчиков к требованиям сердца, зову крови! «Детский сад, детский сад…» — причитала Лена, глядя на него с улыбкой, повергавшей Павла в растерянность: о ком она говорит – о мальчишках пополнения? Или же о нем?
Он углубился в эту загадку, а Лена перешла на Конную, на свой первый день под Сталинградом, на свой первый полк – их общий полк. «Всех помню, все прекрасные ребята!» — И руку ему, на прощание…
В новых унтах на туго прошитой, незаношенной подошве она подскальзывала по льдистому насту, — пожав протянутую руку, он пошел с ней дальше…
После встречи в Чепурниках оба они, находясь на разных аэродромах, пережили потрясение, вызванное гибелью Михаила Баранова. Не было на свете человека, более близкого и нужного ему в те дни, чем Лена, все его помыслы были обращены к ней; и он, наверно, был ей нужен.
С той горькой поры, порознь пережитой и, хотел он думать, сблизившей их (вместе с командиром навсегда похоронил Павел открытую, доверенную ему исповедь Баранова о поездке в Эльтон), они не виделись.
Как ни странно адресовать письма в соседний, теми же дорогами идущий на запад полк, он несколько раз принимался ей писать. Откладывал, откладывал… Не собрался. Не потому, что недосуг или не знал, что сказать, а потому, что боялся, боялся получить в ответ слова, которых она вслух ему не говорила.
Вид торопливо идущей, погруженной в свои заботы Лены означал, что не сейчас, не здесь, в Р., прозвучит ее приговор. Что все отодвигается, куда-то переносится, в этой оттяжке – его надежда. Должно пройти время. Ему надо выждать. «Сейчас нам лучше разминуться…»
Почувствовав, должно быть, на себе его взгляд, Лена оглянулась.
Полукубанка армейского фасона – с красной звездочкой, освеженная от руки мехом, очень ей шла, но, кажется, была маловата; вскинув голову, Лена придержала шапочку нестандартного изготовления, чтобы она не съехала с макушки, и улыбнулась.
— Откуда? — прокричал Павел, оставаясь на месте, понимая, что она через овражек к нему не пойдет. Ее ждет машина, близкий старт.
— Из Москвы!
— Я тебя искал! Отдыхала?
— Командировка!.. Женская конференция против фашизма!.. Лечу в Ростов!..
«Я тоже!» — хотел отозваться Павел, но это могло прозвучать навязчиво, могло ей не понравиться.
— Меня отправляли с Чиркавым, да я опоздала…
— Идешь одна?!
Не в том смысле, не в том, спохватился он снова: «одна» — в условиях запрета, вот что он уточнял. В компаньоны он не напрашивался.
— С инструктором! — просияла Лена. — С моим аэроклубовским инструктором!.. С Дралкиным! — И вопреки ожиданию направились через овражек к нему. «Все объяснит, успокоит…» — понял замерзший Павел.
— Лидер на подходе! — громко прокричал оперативный со стороны КП.
Она остановилась, махнула досадливо рукой и побежала назад, к своей машине, на ходу снимая отороченную мехом полукубаночку и ловко упрятывая прибранные светлой лентой волосы под шлемофон…
— Я тоже иду в Ростов! — крикнул ей Павел вдогон.
Она не оглянулась.
И зимние Чепурники, посреди которых с отлетом Лены он почувствовал себя последним из несчастных, заиграли, засверкали белыми снегами, и он благодарил их за сияние и тепло.
Непредвиденные события, будучи реконструированными, всегда дают повод сказать: «Если бы…» Так и мизансцена: капитан Горов, присевший на борт своего «ЯКа», и гвардии младший лейтенант Дралкин, накренивший над ним «ПЕ-2»…
«Ждать не буду!» – по-своему сказала «пешка»-сибирячка, показывая капитану побитый осколками пятнистый бок, круто выворачивая остекленный нос на юг, в направлении Ростова. Воздушное пространство над базой бомбардировщик просекал по касательной, от него веяло силой и холодом; бросить истребителей, если замешкают, — плевое для него дело. «Сделал круг, они не взлетели!» — вот весь сказ, все его объяснения, если потребует начальство…
