Тут в узости астролюка, что ближе к хвосту «пешки», выставился из самолета штурман. Неумело наложенный, влажный от крови бинт охватывал его голову, как чепчик, сдвинутый набекрень, что придавало штурману некоторую лихость, а свободный от повязки открытый темный глаз, быстро перебегая с Баранова на капитана и вновь на Баранова, сверкал затравленно.
— Память отшибло! — объявил штурман.
«Чокнулся!» — решил Баранов, наглядевшийся на товарищей-бедолаг, получавших в воздушных боях или при катастрофах «сдвиг по фазе», как выражались в таких случаях технически изощренные авиаторы.
— Совсем отшибло память, — повторил штурман с улыбкой, отчего Баранову стало совсем нехорошо: он представил себе возвращение на завод с этим малым вместо дюритов… — Ведь я в кабину стрелка, — он показал на астролюк, откуда вылез, — забросил несколько ящиков!
— Так чего же ты стоишь! — закричал капитан. — Перегружать!.. На полусогнутых!..
Штурман исчез в кабине, а оттуда один за другим полетели на землю ящики.
На «кукурузник» запчасти перебрасывали в четыре руки.
— Полковник Дарьюшкин, как прилетел, — рассказывал Баранову капитан, — взял этого Кулева, штурмана, в стос – жуткое дело!.. Вплоть до того, что под трибунал! «Воля ваша, товарищ полковник, а вины моей нет: меняли винты, у летчика рана открылась». — «Твои товарищи кровь проливают, жизни кладут, а ты в тылу целый месяц кантуешься» — «Винты сменили, теперь могу на вас сработать», — это штурман. «Что? Что значит – сработать? Что значит – на меня?» — «У вас, товарищ полковник, чрезвычайные полномочия, а транспорта, чтобы осуществить полномочия, нет. Неувязка военного времени. Вот вам транспорт – исправный самолет „ПЕ-два“. — „Я сам решу транспортный вопрос… в вашем участии не нуждаюсь!“ – „А вы знаете, кто доставил генерал-майора авиации товарища Новикова из блокадного Ленинграда в Москву? Самолет „ПЕ-два“! Быстро, надежно и вовремя. В результате товарищ Новиков – генерал-лейтенант авиации, командующий ВВС… под Сталинградом, когда немцы вышли на Рынок, я слышал, как командующий открытым текстом призывал по радио командира бомбардировочной дивизии ударить по немецким танкам „всею наличностью, всею наличностью…“. Да… Скорость „ПЕ-два“ – до пятисот километров в час. Нынче здесь, завтра там. Размах и деловитость…“ Клюнул полковник Дарьюшкин. Спросил: „А летчик?“ – „Капитан с ЛИСа, летает на всех типах…“ А знаете, почему Дарьюшкин не полетел с нами обратно?.. Любопытная деталь…
— По коням! — прервал его Баранов.
— Штурмана оставляем?
— Брать некуда – в «кукурузнике» места нет… Пусть лом караулит.
Малец, бестрепетно разбивший в клубе танцующую пару, на заводском дворе также выступал в роли Гермеса, задолго до возвращения «кукурузника» прожужжав всем уши, что «товарища Баранова ждут на проходной». «По какому делу?» — поинтерсовался Гранищев. «По личному», — скупо ответил разносчик новостей. Так что прилетевший на «кукурузнике» Баранов прямым ходом проследовал к проходной. «Ленинградка, — понял Павел. — Прискакала прощаться…» У него не было на Баранова зла, он испытывал удивление и горечь, зная, что он бы, Гранищев, оставив в Эльтоне Лену, не стал гоняться за первой попавшейся юбкой. «Ее воля, ей решать, — думал Павел. — Но я ему все-таки выскажу… Баранов есть Баранов, но я скажу…»
Капитан ходил по заводскому двору гоголем, рассказывал, как он наперекор штурману, хватавшему его за руки, приземлил в открытом поле на колеса «пешку», какая замечательная получилась посадка, и если бы не яма… Глядя на подростков из заводской бригады, разбиравших и разносивших дюриты, как муравьи, во все концы стоянки, капитан принялся досказывать возвратившемуся из проходной Баранову «любопытную деталь», относящуюся к полковнику Дарьюшкину:
— В ночь перед возвращением полковнику привиделся дурной сон. «Скверный сон», — сказал он и не полетел. Каков полковник? Лично я его понимаю. В авиации приметы сбываются. Я, например, будучи начлетом, сколько выпусков ни делал, женщин первыми не выпускал. Ни при каких условиях. Какой бы класс подготовки ни проявляли – нет.
И что же? За четыре года работы ни одной аварии. Ни единой! А встречались, могу сказать, незауряд-девицы. Женщины, знаете, по природе своей аккуратистки, любят чистоту во всем, умеют пилотировать на зависть. Помню, сдают мне учлетку Бахареву…
— Елену? — спросил Баранов.
— Елену.
— Дерзкая летчица, — сказал Баранов. — В госпиталь попала. У нас под Сталинградом… Хорошо, сильно пошла, «Дору» сняла…
— «Дору»! Не простое дело, могу сказать, а?
— Да еще одного в группе… На Тракторном…
— Бахарева! Елена!.. Мой кадр!..
— Да! И надо же на посадке…
— Я ее в аэроклуб инструктором взял!.. А что, а что?
Баранов кратко рассказал.
— Сильно побилась? — спросил стоявший рядом Павел ровным голосом, придающим иным вопросам больше силы, чем патетика.
— Корсет наложили. Шутит: «Чтобы фигура не испортилась…»
— Фигура у нее… да, — заметил, как знаток, бывший начлет аэроклуба, памятливый Старче. — А на голове обычно, — он описал круг над теменем, — лента. Что также было ей к лицу… Даже очень.
