— Вы летали в госпиталь, товарищ старший лейтенант?
Спросить, как побилась Лена, стоило Павлу немалого труда, — разговор мог принять рискованный характер; но быстрота, живость отклика, даже, показалось Павлу, желание самого Баранова заговорить о Лене ободрили его. И он задал вопрос, которым мучился больше всего.
Баранов, тут же поворотившись к капитану задом, приобнял сержанта за плечи и повел его подальше от посторонних ушей и глаз.
— Слушай, — сказал он шепотком, глядя вперед весело и беспокойно. — Я полетел к ней. В Эльтон, в госпиталь… Она, конечно, не ждала, обстановку знает. Договоренности об этом не было и быть не могло. Но я-то томился в белых стенах, первая радость в госпитале – когда свои навестят. Лучше всякого лекарства… Да после Ельшанки, после Тракторного… Надежная, все видит, контролирует пространство. Справа встанет – у меня справа никаких забот!.. Такому ведомому, как Бахарева, не то что «Доры», а еще трех «мессеров» в придачу отдать не жалко, что ты! Орлица!.. Короче, под конец дня на «фанерке» вырвался… Побрился, сменил подворотничок, полетел… Достал конфет. По блату, в лавке Военторга… Слипшихся, в газетном кульке. «Вы говорили, генерал меня шоколадкой угостит, — это она смеялась, когда нас генерал строгал. — Хоть бы конфетку дал…» С гостинцем полетел к Елене, — в третий раз начинал и все не трогался с места Баранов, бедово взглядывая на Павла, — а попал к Оксане. В том госпитале лежал, перед выпиской она меня поцеловала… утром, когда градусники ставят. Один раз, больше ничего… Идет с дежурства мне навстречу. «Миша, говорит, ты все это время плакал?» — «Почему?» — «Ты же написал: „Моя душа в слезах“. А я и забыл, что написал… На дверке ее тумбочки – мой портрет. „Прочли в газете, что тебе присвоили звание Героя, я и говорю: „Девочки, ведь это наш Миша, он у меня в третьей палате лежал!“ – „Что же ты, девонька, такого парня упустила?“ – «Не упустила, он мне ответил, вот письмо… А портретик сюда приколола…“ Вот такая деваха Ксана, во! — Он выставил вперед большой палец. — Время улетать, она и говорит:
«Ты свою летчицу навести, она в корсете, трещина ребра. Не опасно, но болезненно… Проведай ее, слышишь?» — «Времени нет. В другой раз… Я ей записку оставлю!..» Вот так: конфеты, сладкое, — Ксане, записку – Елене…
Легонько отставив от себя сержанта, он уставился в бетон, на котором они стояли.
— Она тебя помнит, — добавил Баранов.
— Ну да? Как же…
— Помнит, помнит. Говорила.
Излился старший лейтенант, а души не облегчил, оправдания себе не нашел.
Но отношения с Гранищевым – он чувствовал это и по себе, и по тому, как просветлел лицом сержант, — получили ясность и определенность.
…Обговаривая боевой порядок и маршрут на Сталинград, Баранов поставил Гранищева с собой рядом. «Лубок плачется, дескать, Гранищев строя не чувствует, с ним летать трудно. Вот я и посмотрю…»
Во главе группы пошли Баранов и капитан с ЛИСа.
Павел, держась старшего лейтенанта, чувствовал себя на маршруте, определенном жирно прочерченной линией пути, уверенно, даже увлеченно. В темном русле Волги, возникшей под крылом, стояли светлые облака, остро серебрилось солнце, он читал местность, как на штурманском тренажере в классе. Гребнем выставлялся из воды каменистый островок – вот его запятая на карте. Мыс, вставший поперек течения, — вот он, делаем отметку. «Минутка за минуткой», — отсчитывал Павел свое и товарищей продвижение на юг. Отрывисто сказанное командиром «Посмотрю…» звучало у него в ушах, и он старался, замечая в себе то желанное в полете бодрое спокойствие, ту обостренность внимания, когда ни одна соринка на горизонте, ни одно отклонение приборной стрелки на штришок не останется незамеченным.
За Волгой, в степи, горизонт стал холодней, тревожней. В головной паре капитан – Баранов что-то переменилось. В чем перемена, Павел не сразу понял. «Где идем?» — будто спросил его чей-то строгий голос. Курс… время… — собрался, сосредоточился летчик. С курса не сбились. Он видел это по карте, по прямой, которой они оба, Баранов и Гранищев, держались. Капитан от этой прямой отходил, уклонялся… Вот что он уловил и не понял в первый момент! Словно бы подхватил капитана и понес – одного! — ветер-боковик, ветер опасности, боевой угрозы, ветер Сталинграда. Капитан под его порывами заколебался, пошел юзом… все заметнее, все дальше. Покачивая крыльями, призывая летчиков следовать за ним. Павел всматривался в ножницы, разводившие головные экипажи. В них и в карту, в них и в карту… Глубже, настойчивей покачивая крыльями, счет – на секунды, а команды в воздухе повелительны.
Ни славное прошлое начлета, ни должность, ни звание не шли в сравнение с тем, чем был для Гранищева, для всех истребителей Михаил Баранов, — ему верил сержант, за ним шел.
