Первую же проверку его рота завалила вчистую, получив двойку по огневой подготовке. Те стрельбы Кондратьев будет помнить, наверно, очень долго. Еще не выполнила упражнение добрая половина мотострелков, а уже выяснилось: высокой оценки, которая значилась в обязательствах, подразделению не видать. И тогда он впервые, пусть лишь на время, махнул на все рукой. Сказал проверяющему, что почувствовал себя плохо, сел под вышкой пункта управления стрельбой и даже не смотрел, как ведут огонь сержанты и солдаты. А те словно уловили настроение командира — стали действовать и вовсе без старания…
Теперь, рассказывая лейтенанту свою историю, Кондратьев понимал: пожалуй, именно тогда он в первый раз занял неверную позицию. Сознательно занял. И подвел не только себя, но и подчиненных. Ведь можно было помочь им, можно было…
После тех стрельб отношение Кондратьева к людям, стоящим под его началом, круто изменилось. В неудачах он винил только их. Поэтому стал резок, зачастую несправедлив: повышал голос на солдат и сержантов, порой наказывал их без достаточных оснований.
Кондратьев был уже не тот, каким начинал службу в полку. От того взводного в нем осталось одно честолюбие. А оно без полной самоотдачи в работе — пустой звук. Потому из перспективных офицеров он перешел в число тех, в чей адрес на разного рода собраниях, совещаниях, звучали совсем не лестные отзывы. Это задевало его, но свои ошибки признавать ему не хотелось. Реакция на критику оказывалась всегда примерно одинаковой: не могу ничего поделать с таким личным составом. А наедине с самим собой он все чаще задумывался вот о чем. Будущее не сулило ничего хорошего. Понимал, выше «тройки» рота вряд ли потянет, — значит, снова последуют нарекания.
И тогда у Кондратьева возникла мысль о более спокойной службе. Перевод в военкомат удалось уладить быстро и удивительно просто даже для самого Кондратьева. В полку с ним расстались без сожаления. Он в общем-то и не рассчитывал на теплые проводы, однако откровенный холодок в отношении к нему офицеров-однополчан сначала поразил его, потом заставил пережить немало неприятных минут. По сути дела, лишь командир части сказал несколько слов на прощание, закончив вопросом: «Не пожалеете?» На что Кондратьев, раздосадованный, как ему казалось, незаслуженной обидой, ответил:
— Думаю, не пропаду и без всей этой полигонной романтики…
Сейчас, на станции, вспомнив о том разговоре, Кондратьев понял: прав оказался командир полка — он пожалел, еще как пожалел…
— Вот и вся история, — невесело усмехнулся Кондратьев. — Стать ротным оказалось проще, чем остаться им. Во всяком случае, для меня.
В автобусе до военного городка ехали молча. И Кондратьев был благодарен лейтенанту за то, что не донимает расспросами. Отвечать он бы не смог, потому как в мыслях уже представлял себя в полку. Только опять вдруг в душу дохнуло холодком смутная неуверенность.
До КПП они дошли вместе. И тут Кондратьев почувствовал: так, сразу, ему не переступить этот рубеж между настоящим и прошлым. Потому и сказал лейтенанту:
— Ты давай иди. Я покурить хочу один. Ну, счастливо. Может, еще свидимся.
Распрощались. И почти тотчас в вечерней тишине грянула солдатская песня. Звонкий голос запевалы поднимал ее все выше и выше, а когда казалось, что вот-вот она оборвется, рота дружно, сильно подхватывала, вела дальше. Потом, словно откликаясь, зазвучала другая песня, еще одна и еще…
Но Кондратьев слышал только первую из них. «Васильченко запевает!» — с радостью узнал он. Голос старшины не мог спутать ни с чьим — другого такого в полку не было. Пела его бывшая рота.
Кондратьев почувствовал, как туго перехватило горло. И в это мгновение отчетливо понял, что в часть не пойдет, не сможет пойти.
Песня смолкла. Кондратьев молча закурил, потом круто повернулся и, как бы оставляя тяжелые думы, быстро зашагал к автобусной остановке.
Стылую темноту зимнего неба разрезала ракета: светящийся косматый шар завис на несколько мгновений в вышине, а потом медленно, словно нехотя, стал падать. Поле залил холодный, мертвенный свет, и на снег от редких деревьев, кустарников легли причудливые, зыбкие тени.
Еще в воздухе ракета, как бы убедившись в том, что покой спящего поля ничто не нарушает, догорела и погасла. Все вокруг опять погрузилось в темноту. И тогда посреди снежной целины поднялись едва различимые четыре фигурки. Похожие в своих белых маскхалатах на призраков, они быстро заскользили на лыжах в сторону леса.
Группа глубинной разведки во главе с гвардии лейтенантом Низовым давно находилась в пути. Еще накануне вечером она засветло отмерила первые километры. Теперь было далеко за полночь. И недалек тот час, когда рассвет начнет слизывать темноту. Тогда разведчикам придется коротать день где-нибудь в глухом овраге. До сих пор им не удалось отыскать танки, готовящиеся к контратаке, — такая задача была поставлена группе. А время поджимало, и гвардии лейтенант Низов, как только мог, торопил порядком вымотавшихся людей.
