Мгновения Амелии полностью

«Погрязнув в собственных мыслях, девушки не заметили рыцарей; однако если бы они обратили на них внимание, то с трудом нашли бы подходящие слова, чтобы описать их».

Я распластываюсь на полу, голос Нолана отзывается в моем сознании, а вокруг разворачивается новый мир.

«Три рыцаря по большей части были людьми, но в их венах текла частица древесной магии. Они обладали способностью сливаться с листвой, отчего человеческому глазу было неподвластно разглядеть их. Рыцари были высокими и натренированными женщинами (за редким исключением мужчинами) с небольшим чувством юмора и остроумием. Они охраняли лес, защищали его от других королевств и, проще говоря, наводили ужас.

Эйнсли первой заметила рыцаря; она ахнула и радостно развернула сестру, указывая трясущимся пальцем.

– Эм, смотри! Ты видишь? Видишь?

Прошло мгновение, когда Эмелина порезала ладонь, и вдруг она затрепетала от причины, совершенно не похожей на радость.

– К-кто эт-то?

Когда она заговорила, показалось, что ожил лес. Десятки женщин горделиво поднялись во весь свой рост из-за кустов, окружая Эйнсли и Эмелину. Самая высокая из рыцарей нагнулась, чтобы поклониться Эмелине.

– Ваше Величество, – ее голос напоминал бурю, воющую сквозь леса – завораживающий и холодный стон, – мы вас ждали.

Эйнсли ослабила хватку на Эмелине и ступила вперед, выпятив грудь.

– Мы с сестрой польщены знакомством с вами.

Рыцарь выждала, прежде чем ответить:

– Леди, я разговариваю с вашей сестрой. Ваше присутствие не было предсказано».

Вот так книги снова возвращаются ко мне. Они проникают в мои кости, кровь, даже кончики волос через сознание. Но они изменились, как и я. Сцены, которые раньше я пропускала, теперь кажутся невероятно важными; а сцены, которые казались мне крайне необходимыми, теперь таковыми не выглядят.

Я другая, но, как и книги, буду представлена многим прочтениям, даже если они радикально изменятся в моем после.

Я тянусь к руке Нолана и шепчу:

– Спасибо.

Парень замолкает. Я замечаю, как на его лицо набегает тень неуверенности, но он кладет ладонь на мои волосы и нежно убирает их с лица. От этого жеста я готова расколоться на куски. Его рука дрожит, когда он заправляет прядь за ухо, а я прикладываю ладонь Нолана к своей щеке, успокаивая дрожь.

Происходящее здесь напоминает одновременное прослушивание достойных и плохих музыкальных партий, впитывание наисчастливейших код[4] с самыми отвратительными интервалами.

Нолан возвращается к чтению, и я полностью растворяюсь в его голосе.

До пробуждения и осознания, кем являюсь и какие обещания на мизинце давала, я фотограф. В руках ощущается тяжесть камеры, а объектив находит кадр без помощи видоискателя. Не важно, что я фотографирую. Важно, кто я.

А потом я возвращаюсь в реальность. Медленное сердцебиение пробуждает меня, отсчитывая минуты до момента, когда я полечу в Техас, в распростертые объятия Уильямсов и их планов.

Моя голова лежит на коленях Нолана, а его рука неудобно покоится поверх моих глаз. Между нами, подпирая мою шею, зажата первая часть «Орманских хроник», а взятое у Валери платье сбилось под коленями в просвечивающее синее облако. Парень тяжело вздыхает и хрустит шеей, так же не радуясь нашей позе для сна.

– Мы заснули? – задаю я глупый вопрос.

– Видимо, – так же глупо отвечает Нолан. Он провел всю ночь, привалившись к книжному шкафу.

– Умники вы оба, – раздается низкий голос. Испугавшись, я подскакиваю с пола и ударяю Нолана в нос. Комната неожиданно уменьшается до размеров взятой в аренду машины, сиденья которой забиты народом.