Те, что недавно прибыли, стали рассудка с голодухи лишаться. Приказов не воспринимали, смотрели бессмысленно, только глаза блестели. Иные опухать начали, иные с лица спали, скулы острые, носы торчат. Порою падают, ноги не держат. А воевать надо, никто их здесь не заменит. Попросил Никонов тех, кто с ним уже горе военное мыкал, поддержать новичков. Те им внушают: ешьте все съедобное и то, что не очень, — кору с деревьев, ветки, кости старые. А Самарин порылся-порылся в сторонке, нашел лошадиный задний проход, когда конягу ели, то побрезговали им, бросили, отрезав. Этот кусок кишки боец и сжевал сейчас при всех.
— Ну, Самарин, — воскликнул комроты, — теперь жить будешь!
Ребята из пополнения ободрились, превозмогли себя, стали жевать все, что под руку и на глаза попадется.
Потом с самолета и муку сбросили. Наварили они болтушки, совсем повеселели. Вскоре передали, что будут болтушку варить в тылу, для всех сразу. Интендантам, дескать, сподручнее. Никонов прикинул: за несколько километров посылать носильщиков за ней негоже, не дойдут до кухни и сгинут по дороге. Так он всех бойцов растеряет. Потому и остались его бойцы без приварка.
А немцы давно о голоде русских прознали и все изгалялись над ними, буханки с хлебом поднимали и звали отобедать борщом, кашей с салом. Красноармейцы поначалу матерились. Никонов им говорит: силы тратите на мат, гансам в этом и резон. Потому не обращайте внимания на них, будто ничего этого нет, никто вас обедать и не зовет.
Послушались и больше не матерились, берегли силы бойцы, им ведь еще и воевать нужно.
Доходили до них слухи, будто армия окружена, но приказ держать оборону никто не отменял и красноармейцы ее держали. Потом стало известно: прорвали вражеское кольцо, коридор снова заработал. Скоро и на себе никоновцы ощутили перемену. Прибыло пополнение. В их роте появились два взводных — лейтенанты Тхостов и Голынский, потом и политрук Коротеев.
— Хватит, Никонов, быть тебе пехотой, — сказал командир полка. — Налаживай связь… И с едой стало получше: сухарей стали давать побольше.
Но тут еще событие случилось. Поступил приказ товарища Сталина: наладить учет потерь в технике и живой силе, строго отчитываться за их расход. В штабе полка акт быстренько сочинили и дали на подпись Ивану и Поспеловскому, телефонисту. Боец акт подписал, а Никонов уперся. Во-первых, подписи свои комполка Красуляк и начштаба Стерлин не поставили. А во-вторых, увидел Никонов в акте липу: все потери списывали на бомбежку. Но ведь не так все происходило, по дурости начальства много народу гибло.
— Все было не так, — сказал Иван, — и подписывать акт не стану. Дважды в штаб вызывали его, но стоит Иван на своем — и точка.
— Удивляюсь, — говорит Красуляк, — как ты, Никонов, жив остался…
Ежели честно, то Иван этому не очень удивлялся. На Севере он в Березове работал, по тайге в командировки ездил, на оленях кочевал при морозах за пятьдесят, и в снегу лежать приходилось. Привычный был Иван к подобной жизни, потому и уцелел, наверно.
Опять его вызвал начальник штаба капитан Стерлин.
— Подписывай акт! Товарищ Сталин сведения ждет, а ты, падла сибирская, враг народа недорезанный, уперся!
Стерлин вытащил пистолет, наставил на Ивана:
— Застрелю!
— Стреляй, — ответил Никонов. — Раз немцы недострелили, от своих смерть приму. Совесть, она дороже жизни. Стреляй!
— Остынь, капитан, — вмешался комиссар Ковзун. — Никонов — командир молодой, текущего момента не понимает. Работать с ним надо…
Стали работать. Для начала приставили двух автоматчиков и в штаб дивизии под конвоем — шагом марш. Там ждал его Ульянов, начальник Особого отдела.
— Почему акт не подписываешь? — строго спросил он. — Или приказ товарища Сталина не для тебя?
— Хочу умереть честным человеком, — ответил Никонов. — Ну, подпишу я акт… А потом будет проверка, прочтут, что все в акте свалено на бомбежку, в том числе и без вести пропавшие. На тех, кого навсегда списали, придут на фронт письма, кто-то остался жив, а числится мертвым. Что тогда будет? Я ведь предлагал в полку написать честный акт, как все было. Иную технику мы другим частям передавали, из-за нехватки бензина оставляли в деревнях, там же и раненые бойцы оседали, всякое бывало. Это и надо отразить в бумаге. Правду войны, товарищ начальник Особого отдела.
Ульянов усмехнулся:
— Правду войны, говоришь? Многого хочешь, лейтенант… Хотя ты и прав, конечно.
Тут пришел комдив, теперь их дивизией Карцев командовал, Кузьма Евгеньевич. Комиссар, начальник штаба появились, другие командиры.
— Ты, Никонов, выйди пока, — предложил Ивану Ульянов. — Видишь, и без тебя тесно.
Торчал Иван у входа в землянку и слышал, как спорили там, прав ли этот настырный сибиряк и как их вообще сочинять, подобные акты. Сошлись на том, что писать надо правду. По возможности, конечно…
