— Стреляй, — ответил Никонов. — Раз немцы недострелили, от своих смерть приму. Совесть, она дороже жизни. Стреляй!
— Остынь, капитан, — вмешался комиссар Ковзун. — Никонов — командир молодой, текущего момента не понимает. Работать с ним надо…
Стали работать. Для начала приставили двух автоматчиков и в штаб дивизии под конвоем — шагом марш. Там ждал его Ульянов, начальник Особого отдела.
— Почему акт не подписываешь? — строго спросил он. — Или приказ товарища Сталина не для тебя?
— Хочу умереть честным человеком, — ответил Никонов. — Ну, подпишу я акт… А потом будет проверка, прочтут, что все в акте свалено на бомбежку, в том числе и без вести пропавшие. На тех, кого навсегда списали, придут на фронт письма, кто-то остался жив, а числится мертвым. Что тогда будет? Я ведь предлагал в полку написать честный акт, как все было. Иную технику мы другим частям передавали, из-за нехватки бензина оставляли в деревнях, там же и раненые бойцы оседали, всякое бывало. Это и надо отразить в бумаге. Правду войны, товарищ начальник Особого отдела.
Ульянов усмехнулся:
— Правду войны, говоришь? Многого хочешь, лейтенант… Хотя ты и прав, конечно.
Тут пришел комдив, теперь их дивизией Карцев командовал, Кузьма Евгеньевич. Комиссар, начальник штаба появились, другие командиры.
— Ты, Никонов, выйди пока, — предложил Ивану Ульянов. — Видишь, и без тебя тесно.
Торчал Иван у входа в землянку и слышал, как спорили там, прав ли этот настырный сибиряк и как их вообще сочинять, подобные акты. Сошлись на том, что писать надо правду. По возможности, конечно…
Совещание закончилось, и Никонова отправили домой, уже без конвоя. В полку образовали комиссию, куда включили Сидоркина, начальника санчасти, Ивана и еще трех командиров. Акт выправили по-другому, объяснили реальные потери и почему имели место. Потерь было много, одних пропавших без вести двенадцать с половиной тысяч…
— Получайте директиву и отправляйтесь немедленно на Волховский фронт, — распорядился Сталин и взглянул на Мерецкова в последний раз.
Кирилл Афанасьевич кивнул и поднялся. Прежде чем повернуться и направиться к двери, Мерецков нашел глазами Хрущева и посмотрел на него, чтобы убедиться, на самом деле Никита Сергеевич подмигнул ему. Лицо Хрущева было серьезным и непроницаемым.
«Показалось», — решил генерал и поспешил к выходу, ему хотелось поскорее вернуться к привычному делу.
А члены Политбюро продолжали решать судьбу великой страны.
Положение было многотрудным. Красная Армия продолжала утрачивать инициативу, противник повсеместно навязывал собственные решения, успехи пока не намечались. В Крыму вот-вот должен был пасть так долго сопротивлявшийся Севастополь.
…Отпустив Мерецкова, Сталин довольно быстро свернул заседание Политбюро и объявил, что приглашает всех ужинать на Рублевскую, дальнюю, дачу.
— Там, понимаете, свежий воздух, — по-домашнему сообщил вождь, гостеприимно обводя членов Политбюро оливковыми глазами. — Много заседаем, товарищи, поэта Маяковского на нас нет.
Сегодня Сталин собирался по совету Берии устроить пышное застолье, а самому, оставив гостей пировать без него, вернуться в Кунцево. Берия надеялся, что в отсутствие вождя кое у кого развяжутся языки, авось и возникнет серьезный компромат.
Большой поклонник русского царя Ивана Грозного, Сталин любил собирать примеры из его жизни. Недавно специалисты познакомили его с новым разысканием. Однажды царь Иван организовал для приближенных пир, сам государь в нем не участвовал, но чтобы узнать их подлинные мысли, подослал послухов. Доклад последних удивил Грозного. Захмелевшие бояре не проговорились ни единым словом, они были горазды лишь «песни вспевати, и собаки звати, и всякие срамные слова глаголати».
— Почему они молчали, Лаврентий? — спросил Сталин у Берии, рассказав ему про этот случай. — Эти тоже молчат… Ты мне еще ни разу не сообщил, как анекдоты про меня говорят. Вот и Грозный тоже удивлялся. Водка всегда развязывает язык.
Берия пожал плечами:
— Если надо анекдот, мы его организуем.
Вождь поморщился:
— Ты меня не понял, Лаврентий. Я хочу знать: почему они молчат, если даже меня нет рядом? Но если ты мне скажешь, что они меня любят, я посажу тебя, Лаврентий, в тюрьму.
— Этого про них не скажу, но за тебя, Сосо, готов сесть в тюрьму.
— Отсидеться хочешь? Не выйдет… А кто за нас с тобой воевать будет? Да… Значит, говоришь, держат язык за зубами? Все равно никому не верю!
Этим двоим, повязанным между собой общим грехом, было невдомек, что многочисленные и беспощадные вырубки партийного леса, террористические налеты на ближайшее окружение вождя оставили у подножия трона только тех, кому, как и во времена Ивана Грозного, все было в высшей степени безразлично. То, что они приучились при этом общаться между собой на языке газетных передовиц, было знамением века — и только. А в остальном ничем они от опричников Ивана Васильевича не отличались, у тех и других отсутствовали всякие нравственные императивы.
Вот разве что жертв во втором историческом варианте оказалось во много крат больше.
