— Тут характеристика на тебя, — сказал он. — Бери, пригодится. Может быть, и не свидимся. Береги себя, девка.
Он заколебался, посунулся вперед, будто обнять хотел боевую сестричку, не решился, козырнул ей и отошел.
…К взлетно-посадочной площадке раненых несли на руках. У летчика Родионова оказались отнятыми обе ноги. А Суханова подобрали партизаны с ранением головы.
На площадке полутемно, немцы рядом, жечь костры опасно. Рассчитывали на мастерство летчика: посадит на ощупь, спланирует на точку. Так оно и случилось. Около полуночи прилетел вездесущий «кукурузник», еще и сухарей привез.
Быстро раненых погрузили. Пора взлетать, а тут откуда ни возьмись появились немецкие автоматчики, открыли стрельбу.
Но тут ввязались в бой красноармейцы из охраны штаба, оттеснили автоматчиков, стрельба поутихла. А Марьяна так и не узнала, что этими бойцами командовал Олег Кружилин. Она думала о нем, надеялась, что сумеет проститься, сказать об ожидаемом ребенке, но, видимо, не судьба. Марьяна занялась ранеными летчиками — пора уже было подниматься в воздух.
Тут, запыхавшись, прибежал санитар Сабиров и протянул записку качсандива. Тот приказывал ей срочно вернуться в медсанбат,
«И верно, — подумала Марьяна, — что место мне, здоровой, в самолете занимать… Можно еще одного ранбольного поднять».
— Прощай, миленький, — сказала она пилоту. — Остаюсь я… Возьми кого-нибудь из раненых. До скорого свиданья.
— А кого же брать? — удивился летчик. — Других раненых не доставили…
— Чего вы медлите? — послышался голос комиссара Зуева. — Почему не летите?
— Начсандив распорядился вернуться в часть, — ответила Марьяна.
— Выполняйте мое приказание! — строгим тоном сказал Иван Васильевич. — Где пакет?
— Летчику отдала…
— Вам надлежит передать его лично товарищу Запорожцу. Быстро в самолет!
— Можно, я два слова напишу? — попросила Марьяна. — Одному человеку…
— Пиши, — улыбнулся Зуев.
На обороте записки начсандива она вывела четыре слова: «Нас уже трое. Люблю». Проставить имя уже не было времени, ну да ладно, Олег и так все поймет.
— Сабиров, голубчик, — попросила Марьяна санитара, — ты ведь помнишь того старшего лейтенанта? Если меня спрашивать будет, отдай ему эту записку.
…Летели от облака к облаку, прятались в них от ночных истребителей. Они, как псы, выслеживали их самолет, а тот все нырял и нырял в темную пелену, прижимался к земле, норовя пролететь эти сто восемьдесят километров незамеченным.
Летчик еще на земле объяснил Марьяне: «Как увидишь, что заходят „мессеры“ справа, то за правое плечо меня тронь, а ежели слева, то соответственно… Сзади увидишь — по спине кулаком». Вот и вертела Марьяна головой, следила за стервятниками, давала знать про обстановку пилоту, а тот уж собственный маневр совершал, ускользал от неминуемой смерти.
Когда долетели, Караваева от усталости и слабости из кабины вылезти не могла. Вынули ее, поставили на землю. Удержалась на ногах, еще и на самолет посмотрела, как разодрали его пули, беднягу.
— На чем же вы летели? — спросил летчика начальник, прибывший их встречать.
— На патриотизме, — улыбнулся тот.
Санитарная машина привезла пассажиров в медчасть авиаполка. Раненых унесли на перевязку, а Марьяну повели в баню, первую за удивительные по своей жестокости полгода. Ведь то, как они под лапами елки мылись, баней не назовешь.
Пожилой солдат-банщик жалостливо посмотрел на лядащую девку, в гроб краше кладут, участливо предложил:
— Давай помогу раздеться. Силов ведь у тебя кот наплакал.
— Ничего, — застеснялась Марьяна. — Сама управлюсь.
Не спала она как следует вот уже восьмые сутки. Присела на лавку, блаженное тепло принялось обволакивать ее. «Отдохну немного, разденусь и начну мыться», — подумала Марьяна. Туман сгустился, и все для нее исчезло. Очнулась и понять не может, где она и что с нею. Сырые волосы разметались по подушке, белье чистое на ней, рубаха и кальсоны, простыни белые. «Померла, наверно, я на фронте, — подумала Марьяна, — и это в рай меня определили».
Подошел к ней военврач.
— Летчики твои спрашивают: где наша сестричка, — сказал он. — Отсыпается, говорю, потерпите. Они в соседней палате. А Вторая ударная ваша прорвалась, — продолжал врач. — Слух был: начали выходить из окружения.
«Слава богу, — подумала Марьяна. — Скоро увижу Олега».
— Одежду твою сожгли… Новое обмундирование получишь. В кармане гимнастерки бумага была, помимо красноармейской книжки. Я сохранил.
Это был листок, который вручил ей на прощанье комбат Ососков. Марьяна развернула его и медленно прочла:
