Шли к краю обходными путями, моховыми болотами, измаялись от жажды. На старое место прибыли только утром. Зашли в санчасть и нашли там Самарина. Поискали что-нибудь съестного, покормились, дали поесть и Самарину. Тот благодарно поморгал Ивану, прошептал:
— Вот бы такое чудо случилось, чтобы я жив остался…
— Сейчас народ с переднего края соберем, — ответил ему Никонов, — станем отходить, а тебя понесем на руках.
На переднем крае не набралось и двух десятков. Снял их Никонов с позиций, заглянул к Самарину: живой.
Спросил красноармейцев:
— Как, ребята, понесем Самарина? Знаете ведь, путь нелегкий, на себе придется…
Все дружно загалдели:
— Понесем, конечно… Не бросим!
Военфельдшер Ямпольский отозвал комроты в сторонку и говорит:
— Бесполезно его, Самарина, нести. У него ведь кишки прострелены. И третьи сутки пошли… Полное воспаление брюшной полости. Если и донесете, все равно не спасти.
Снова Иван к бойцам обратился, рассказал, как фельдшер Самарина приговорил. «Все одно понесем», — упрямо сказали красноармейцы. И Никонов понял, что это вовсе и не упрямство. Просто они сознают: бросить товарища — значить убить нечто в них самих, что поддерживает дух и помогает выстоять.
Самарин лежал в отдаленье и разговоров этих не слышал. Ему стало заметно хуже. «Наверно, зря мы его покормили», — сокрушался Никонов. В пути у раненого остыли руки и ноги, жизни в нем не чувствовалось. Но его несли все пятнадцать километров по болоту до самого штаба дивизии и там поместили в пустую избушку. А Иван пошел в штаб. Там был только один командир, по званию капитан.
— Немцы уже впереди нас, — сказал он. — Обстановка осложнилась, штаб сместился на выход из мешка. Велено передать, чтоб ты, Никонов, собрал весь народ и догонял остальных.
Народ Никонов собрал, объяснил положение, а Голынского с Григорьевым послал за Самариным. Они пришли и доложили, что отмучился Самарин, мертв бедолага.
Опять двигались обходными путями, памятуя, что впереди немцы. Страдали от жажды и голода. Когда вышли на гриву, увидел Никонов на дне снарядной воронки кашеобразную красную кровяную землю. Он зачерпнул жуткую смесь ладонью и увидел три больших кирпичного цвета червя.
«Счастье-то какое!» — подумал Иван и проглотил найденную пищу, и не жевал, само прокатилось по горлу. Сразу полегчало.
Встретили еще своих, оставленных дожидаться Никонова и дать ему с его арьергардом направление отхода.
Соединился Иван с родным полком в районе Радофинникова. Тут их впервые за четверо суток покормили и дали три часа поспать.
Теперь Никонов полностью превратился в командира группы прикрытия, так ему приказали Красуляк с комиссаром. Днем и ночью отбивался Иван от наседавших немцев, давая полку и 382-й дивизии отходить. Бывало, что справа и слева Никонова обойдут, а упрямый сибиряк сидит и ни с места, пока не явится связной, не передаст приказ сниматься и догонять полк.
Когда Финев Луг проходили, увидели огромные запасы валенок, зимовать здесь собирались, что ли, прямо скирды сложили из валенок, и все это добро оставляли гансам.
Наконец добрались до узкоколейки, там полку выделили участок левее от полотна, на краю мохового болота, ближе к проходу, который немцы уже закрыли. Человек восемь бойцов, включая Ивана, сели в кружок, нош под себя. А тут снаряд грохнул рядом, воронку взрыл, мхом всех засыпал, у четверых даже ноги свисли в возникшую вдруг яму.
— Все целы? — спросил Иван.
— Меня в спину вроде, — неуверенно отозвался Петряков.
Заголили гимнастерку, а там опухоль — шишка с кулак. Осколок ударил, но кожу не пробил. Стал Петряков подниматься, а не может. Опять его осмотрели, увидели, что ниже колен на обеих ногах по осколку врезалось в кость, а крови нет.
Отправили Петрякова в санчасть, сами дивились, что легко отделались, ведь прямое попадание снаряда было.
Пришел приказ: больше не отступать, бить немцев. Только вот чем? Из оружия одни винтовки да ручной пулемет, а патронов мало. С гранатами совсем худо, их и под Спасской Полистью не хватало, а теперь-то и подавно.
Снова приказ — отойти на новый рубеж. Послали Никонова с новым помощником начальника штаба старшим лейтенантом Диконовым на рекогносцировку. Тут Ивана и согнула дикая боль в желудке.
— Это у тебя сжатие образовалось от голода, — объяснил ПНШ. — Глотни что-нибудь…
Стал Никонов есть болотный багульник, горстями срывал и запихивал в рот, тогда и отпустило.
Разведали они место, и боевые позиции майор Красуляк перенес еще правее, к узкоколейке. Затем решил оборону немцев прощупать, послал туда Ивана с бойцом, фамилия которого была Сафонов.
