Мы мечтаем о полетах в далекий космос, к звёздам. Мы грезим о сверкающем будущем, совершенно не задумываясь о таких прозаических вещах, как еда. Какой она будет в будущем, что и как мы будем есть? Покоритель космоса, жующий гамбургер и запивающий его колой? Ну-ну... Читайте и думайте.
- О! Какой аромат! М-м-м... - высокий старик наклонился и втянул воздух аристократическим носом, трепеща бледными ноздрями, покрытыми мелкой сеткой сосудов. Он опустил тонкие, словно мятый пергамент, веки и мечтательно произнес: - Да, этот восхитительный запах не спутаешь ни с чем.
Старик деревянно выпрямился и еще немного постоял с закрытыми глазами. Потом вздрогнул, словно очнувшись от тяжелого сна, и медленно открыл блеклые, как переваренный желток, глаза. Смотрел он строго, будто с портрета, в полутемной галерее знатных предков. Там, за его спиной, в этой полутьме толпились бесчисленные рыцари в потускневших латах, по-прежнему верные своему сюзерену, отважные флибустьеры и полные достоинства мерканты.
Он пощупал товар своими тонкими, словно лапы паука, пальцами. Потом отнял руку, сложил её щепотью и потер липкие пальцы друг о друга. Скривив синие губы в саркастической гримасе, он с праведной горечью в голосе изрек: - Когда козлы, жующие капусту, управляют стаей волков, хорошего не жди. Хищник должен повелевать, а овца - трепетать и покорно ждать своей участи, - он поднял корявый указующий перст к небу. Небеса трепетали и покорно ждали своей участи.
- Э, дядя, ну вы берёте что-то или что? - пушер, молодой парень, на мощном бензиновом скутере, не чета электрическим, на которых катается полиция, совершенно не трепетал и, судя по всему, покорно ожидать своей участи не собирался.
- Дядя? Не думал, что кто-то из моих родственников остался в живых, - старик осклабился, обнажив идеально ровный забор имплантов. - Еще раз назовешь меня дядей, я из тебя тётю сделаю, - с замогильной вежливостью сообщил он пушеру.
- Да не, я это... - пушер, не выдержав взгляда старика, опустил глаза. - Мне ж ещё на другие точки надо, - оправдываясь, ответил он.
- Подождут, - уверил его старик. Потом с нажимом спросил: - Так, что тут у тебя? Собачатина первого сорта?
- Почему собачатина? - удивился пушер. - Свинина.
- Это - свинина? - старик театральным жестом ткнул куда-то внутрь портативного холодильника на багажнике скутера. - Это ты называешь свининой? Боже мой! - он воздел руки. - Куда катится этот мир! Они уже не помнят, как должна выглядеть приличная свиная вырезка. Ты мне скажи, - он с прищуром посмотрел на пушера, - эта свинья что, сидела на диете? Или, может, она участвовала в бегах на ипподроме?
- Я не знаю, - тоскливо глядя куда-то в сторону, ответил пушер, - я только развожу товар.
- Подумать только, он развозит товар! Ты толкаешь честным людям не понятно что. Уж лучше давиться соевым мясом, - если его вобще можно назвать мясом, - оно и то, выглядит достоверней, чем твоя свинина. Посмотри на эту свою свинину, - не унимался старик, - посмотри на неё. Сало в ней где? В ней должны быть прожилки сала. А это что? Где сало, я тебя спрашиваю? Это какая-то бойцовая порода. Не свинья, а бодибилдер какой-то! Ни грамма жира!
Пушер молча терпел и тоскливо озирался вокруг. Стояли они в неприметном закоулке между глухой северной стеной 19 башни и скалистым уступом, поросшим сосной. В кронах блестело солнце и тихо шумел легкий бриз. Подталкиеваемый ветром, словно тот был в нерешительности, с еле слышным сербущим звуком с аллеи заполз скукоженный, битый ржавчиной лист каштана. С ветки на ветку прыгала яркая пичуга и насвистывала свой веселенький незатейливый мотивчик. Зяблик, наверное. Впрочем, пушер в живности особо не разбирался. Он и в мясе то, не особо разбирался, по словам старика, который продолжал чехвостить в хвост и в гриву его товар.
Так происходило каждый раз, когда пушер приезжал к старику. Ему приходилось снова и снова выслушивать один и тот-же монолог и он терпеливо ждал. Он видел, что глаза старика уже оживил нездоровый блеск. Его острый кадык, как поршень, перекатывался вверх-вниз на плохо выбритой шее, когда старик сглатывал слюну. Он нервно кусал то нижнюю, то верхнюю губу, и беспрестанно их облизывал. Взгляд его был прикован к вожделенным кускам мяса и он говорил и говорил, не отрывая от них взгляда.
- Ты молодой, не помнишь, как мы до этого докатились. А я тебе расскажу. Вначале эти козлы, "зелёные" то бишь, начали защищать всякую дичь лесную. Мол, вымирают, разнообразие видов, и всё такое. Запретили на них охотиться, значит. Ну, ладно. Мне то что? Я не бог весть какой охотник, хотя парочку этих козлов зелёных с удовольствием бы подстрелил. Ну, ладно, нельзя, так нельзя. Потом они принялись защищать рыбу: китов там всяких, дельфинов и прочую селёдку. Дескать, они чувствуют боль, как и человек. Ты то, овца зеленая, откуда знаешь? Ты ж овца, а не селедка! Испокон век люди ловили рыбу и никому ничего не болело. А тут - на тебе! Вдруг заболело. Я тебе так скажу: больно этим китам или не больно, - её, эту рыбу, сколько не лови, а её всё больше и больше становится. Ибо, как всякая тварь, плодится она без всякого удержу. Эдак в океане и места свободного не останется. Плюнуть некуда будет. Всё в этой рыбе будет.
