Это была незабываемая сцена: помощник капитана на возвышении – и унылая безмолвная команда людей с угрюмыми лицами, толпившаяся внизу… Из безветренного воздуха на палубу падал легкий снег, а в это время «Эльсинора», шумя своими парусами, неслась по спокойным волнам океана, который лизал отверстия шпигатов, сопровождая это длительными, вздрагивающими всасываниями и рыданиями. И все матросы, с больными, изможденными лицами, в теплых перчатках, в обтянутых мешками морских сапогах, качались в такт катившимся волнам. И три мечтателя с топазовыми глазами, совершенно незаинтересованные происходящим, стояли здесь же и тоже покачивались и мечтали.
И тогда
И в то время, как шла эта работа, и повсюду натягивались и крепились реи, «Эльсинора», повернув нос на запад, неслась по воде, впервые за полтора месяца подгоняемая попутным ветром. Постепенно, между тем как снег продолжал падать, легкое дуновение ветра превратилось в мягкий бриз. Барометр упал до 28.80 и продолжал опускаться, и бриз все увеличивался. Том Спинк, проходя мимо меня на корму для того, чтобы нанести окончательный лоск на щеголевато натянутые бизань-мачты, бросил на меня торжествующий взгляд. Суеверие подтвердилось: события доказали его полную правоту. Попутный ветер появился почти одновременно с исчезновением плотника, упомянутые колдовские чары которого унесли вслед за ним за борт и его мешок с заговоренными ветрами.
Мистер Пайк шагал взад и вперед по палубе, от счастья даже не надевая перчаток. Он смеялся прерывистым смехом, сам себе улыбался, поглядывая на каждый парус в отдельности, бросая восхищенные взоры на корму, на седую снежную мглу, из которой дул столь долгожданный ветер. Он даже на минуту остановился около меня, желая поболтать о французских ресторанах в Сан-Франциско, и о том, как там достигли прекрасного калифорнийского способа приготовления дикой утки.
– Пропустите ее сквозь огонь, – напевал он, – вот, как следует ее готовить. Пропустите ее сквозь огонь. Горячая печь, шестнадцать минут… Мою я держу четырнадцать минут…
Около полудня снег перестал падать, и мы неслись вперед при свежем бризе. В три часа дня мы мчались под все усиливающимся, крепчавшим ветром – мчались уже по бешеному океану, в котором буйно вздымались, выгибались и разбивались огромные юго-восточные валы.
А большой улыбающийся олух, плотник-финн, был где-то там за кормой, в ледяной воде, и, может быть, еще заживо стал пищей для рыб и птиц.
На запад! Мы рвались через эти суживающиеся меридианы долготы у южного полюса нашей планеты, где одна миля считается за две. И мистер Пайк, глядя на свои гнущиеся брам-реи, клялся, что может снести все, что дорого ему, прежде чем он освободит хоть единый вершок парусины. Он сделал еще больше: поставил самый большой из имеющихся парусов и предлагал Богу или сатане попробовать сорвать его.
Он никак не мог спуститься вниз. При подобных благоприятных обстоятельствах он считал себя обязанным наблюдать за всем и теперь беспрерывно шагал по корме, освободив свои ноги от всех тех препятствий, которые мог чинить ему возраст. Мы с Маргарет были с ним в командной рубке, когда он прокричал «ура», увидев барометр, упавший до 28.55 и продолжавший падать.
Мы неслись всю ночь, черную как смоль. Команда была крайне напугана этим, и я тщетно старался найти среди двух утренних вахт Тома Спинка и расспросить его: не находит ли он, что плотник за кормой слишком широко раскрыл свой мешок с ветрами для того, чтобы выпустить все свои фокусы. Но я напрасно искал Тома Спинка. Впервые за все время плавания я заметил, насколько встревожен буфетчик.
– Слишком сильно, – сказал он мне, зловеще покачивая головой. – Слишком много парусов. Паруса скверные, порченые, все катится к черту… Постепенно и очень скоро все пойдет к черту. Вот увидите!
– Они толкуют о том, чтобы плыть на восток, – заявил мне мистер Пайк.
Мы в этот миг вцепились руками в перила кормы для того, чтобы не быть снесенными и не сломать себе шеи или же ребер.
– А мы пойдем на запад, и скажите это всякому, кто спросит вас об этом!
