Я подошел к нему, и сейчас же струя воздуха, потянувшая снизу, вынудила меня задержать дыхание и лишь затем открыть рот, чтобы передохнуть. Я вдохнул пары серы. И в то же мгновение я забыл «Эльсинору», мятежников на баке, забыл обо всем на свете, кроме одного!
Следующее, что осталось в моей памяти, было то, что я побежал по маленькому трапу вниз и, задыхаясь от головокружения, стал ощупью пробираться по большой задней каюте. А сера в это время ела мои легкие и душила меня. При тусклом свете морского фонаря я увидел буфетчика, который, задыхаясь и кашляя, будил Ятсуду, первого парусника. Учино, второй парусник, тоже задыхался во сне. Мне пришло в голову, что, быть может, будет легче дышать ближе к полу, и я убедился в этом, когда стал на четвереньки. Быстрым толчком я выбросил Учино из его покрывал, одним из них обернул свою голову и бросился вперед, в коридор. После нескольких столкновений с разными деревянными предметами я опять опустился на пол и приспособил покрывало так, чтобы, оставляя рот открытым, я мог натягивать и стягивать его с глаз.
Запах серы причинял большую боль, но главное зло заключалось в головокружении, которое все еще не оставляло меня. Пошатываясь, я попал в кладовую буфетчика, кое-как вышел из нее, миновал проходную комнату и направился вправо. Здесь у основания трапа рубки я попал в коридор, который вел в обратную сторону. Но тут мое состояние показалось мне настолько серьезным, что, не думая уже ни о каких препятствиях, с которыми я мог столкнуться, я большими прыжками бросился назад.
Дверь Маргарет была открыта. Я ввалился в ее каюту. В тот момент, когда я стягивал с головы покрывало, я познал слепоту и малую часть терзаний, которые испытывал Берт Райн. О, нестерпимая едкость серы в моих легких, ноздрях, глазах и мозгу! В каюте не было света! Я старался подавить боль и, спотыкаясь, двинулся к кровати Маргарет, на которую повалился в полном изнеможении.
Ее тут не было. Я стал нащупывать вокруг, но почувствовал лишь теплоту углубления, которую оставило ее тело на нижней простыне. Даже в моем ужасном и беспомощном состоянии интимная теплота ее тела была мне бесконечно дорога. Чувствуя, благодаря покрывалу, недостаток кислорода в легких, невыносимую боль от серы и головокружение, я все же сознавал, что с удовольствием остался бы там, где ее белье так нежно грело мою руку.
Быть может, я там и остался бы, но вдруг услышал страшный кашель, доносившийся из коридора. Я упал с кровати на пол, и мне удалось проползти прямо до коридора, где я свалился на пол. А затем я снова пополз на четвереньках до основания трапа. С помощью перил трапа я выпрямился во весь рост и стал прислушиваться. Около меня что-то живое двигалось и задыхалось. Я упал на
Как описать эту борьбу на лестнице? Казалось, удушье раздирало на части. Это был кошмар, который длился целые годы. Время от времени, когда у меня мутилось сознание, являлось искушение прекратить все усилия и опуститься в вечный мрак. Я шаг за шагом отвоевывал путь. Маргарет была без сознания, и с каждым моим шагом я поднимал за собой ее тело. Иногда мне удавалось сделать подряд несколько шагов, иногда же я падал вместе с Маргарет, скатывался назад и терял то, что давалось мне с таким адским трудом. И из всего того, что было со мной, я помню точно лишь одно: ее теплое, мягкое тело было для меня дороже всего на свете – дороже всех прекраснейших стран, о которых я теперь едва-едва помнил, дороже всех людей, которых я когда-либо знал, дороже всех книг, которые я когда-либо читал, дороже сладкого, чистого воздуха на палубе, нежно струящегося под холодным, звездным небом.
Когда я оглядываюсь назад, я ясно помню одно: мысль о том, чтобы бросить Маргарет и спастись самому, ни разу не приходила мне в голову. Единственное место для меня было там, где была она.
Я сознаю, что то, что я сейчас пишу, должно казаться нелепым. Однако мне не казалось нелепым то, что я пережил в продолжение этих долгих минут на трапе рубки. Нужно заглянуть в глаза смерти, нужно испытать и несколько столетий такой агонии, чтобы уразуметь пути моего мышления.
И в то время, как я боролся со своей кричащей плотью и моим вертящимся мозгом и карабкался наверх, я шептал лишь одну молитву: чтобы двери рубки, ведущие на палубу, не были закрыты! Жизнь и смерть зависели именно от этой единственной возможности выхода. Находился ли там хоть единый человек из моих слуг, в котором было достаточно здравого смысла и предвидения для того, чтобы подумать о необходимости открыть двери? Как я мечтал об одном таком человеке, об испытанном слуге-друге вроде мистера Пайка! Но все сложилось так, что на корме, кроме Буквита и Тома Спинка, все остальные были азиаты.
