– Я знаю законы, сэр! – быстро ответил Дэвис. – Я работал как опытный моряк на этом судне. Вся команда может это подтвердить. Я с самого начала был на мачте. Да, сэр, и по шею в морской воде днем и ночью. И вы брали меня вниз убирать уголь. Я выполнял всю свою работу, покуда меня не свалила эта болезнь.
– Ты насквозь прогнил и окаменел, прежде чем в первый раз увидел это судно, – перебил его мистер Пайк.
– Суд выяснит это, сэр, – невозмутимо ответил Дэвис.
– А если ты будешь продолжать орать своим юридическим ртом, – добавил мистер Пайк, – я вышвырну тебя отсюда и покажу тебе, что такое настоящая работа.
– И подвергнете владельцев хорошеньким убыткам, когда мы придем в порт, – усмехнулся Дэвис.
– Да, если не похороню тебя до того в море, – быстро ответил помощник. – И позволь мне сказать тебе, Дэвис, ты не первый морской юрист, которого я спустил за борт с привязанным к ногам мешком угля.
Мистер Пайк повернулся с заключительным «проклятый морской юрист!» и зашагал по палубе. Я шагал позади него, когда он внезапно остановился.
– Мистер Патгёрст!
Он сказал это не так, как офицер обращается к пассажиру. Его тон был повелительный, и я прислушался.
– Мистер Патгёрст. С этой минуты, чем меньше вы будете видеть, что творится у нас на судне, тем лучше. Вот и все!
И опять он повернулся и пошел своей дорогой.
Нет, море не кроткая стихия. По всей вероятности, жестокость жизни на нем делает всех моряков жестокими. Разумеется, капитан Уэст не замечает существования своей команды, а мистер Пайк и мистер Меллер обращаются к ней только с приказаниями. Но мисс Уэст, положение которой на судне скорее вроде моего – положения пассажира, – игнорирует людей. Она даже не здоровается с рулевым у штурвала, когда утром выходит на палубу. Но я здороваться буду, по крайней мере, со стоящим у штурвала. Ведь я же только пассажир.
Тут я вдруг вспоминаю, что официально я не пассажир. «Эльсинора» не имеет разрешения на перевозку пассажиров, и я записан в качестве третьего помощника, получающего тридцать пять долларов в месяц. Вада значится прислугой в каютах, хотя я заплатил за его проезд крупную сумму, и он – мой слуга.
В море не тратят много времени на похороны умерших. Через час после того, как я видел парусников за работой, Христиан Джесперсен был спущен за борт, ногами вперед, с привязанным к ним в виде груза мешком угля. Был тихий, ясный день, и «Эльсинора» лениво ползла по два узла в час и не кидалась вверх и вниз. В последний момент капитан Уэст вышел на бак с молитвенником в руках, прочел краткую молитву, положенную при похоронах на море, и сейчас же вернулся на ют. Тут я впервые видел его на баке.
Я не стану описывать похороны. Скажу только, что они были так же унылы, как и вся жизнь и смерть Христиана Джесперсена.
Что касается мисс Уэст, то она сидела в кресле на корме, прилежно занимаясь каким-то изящным рукоделием. Когда Христиан Джесперсен и его мешок угля шлепнулись в море, команда немедленно рассеялась: свободная вахта направилась к своим койкам, а очередная – к своей работе. Не прошло и минуты, как мистер Меллер уже отдавал приказания, и люди натягивали и накручивали канаты. Итак, я вернулся на корму и был неприятно поражен равнодушием мисс Уэст.
– Ну, вот его и похоронили, – заметил я.
– Да? – произнесла она абсолютно безразличным тоном и продолжала шить.
Вероятно, она почувствовала мое настроение, потому что остановилась через минуту и взглянула на меня.
– Это первые похороны, которые вы видите на море, мистер Патгёрст?
– По-видимому, смерть на море не производит на вас впечатления, – резко сказал я.
– Не больше, чем на суше. – Она пожала плечами. – Знаете, столько умирает народу. И когда они для вас чужие… Ну, что вы скажете, когда на берегу узнаете, что убито несколько человек рабочих на заводе, мимо которого вы проезжаете изо дня в день, направляясь в город? То же самое и на море.
– Ужасно, что мы потеряли пару рук, – подчеркнул я умышленно.
Это нашло в ней отклик. Так же умышленно она ответила:
– Да, правда, да еще в самом начале плавания.
Она взглянула на меня и, когда я не смог сдержать улыбки, улыбнулась в свою очередь.
– О, я очень хорошо знаю, мистер Патгёрст, что вы считаете меня бессердечной. Но это не то; это… это море. И, кроме того, я ведь не знала этого человека. Я не помню, чтобы видела его когда-нибудь. В этой стадии плавания я вряд ли могла бы назвать полдюжины матросов, которых видела бы хоть раз. Зачем же мне тревожить себя мыслями о каком-то чужом мне глупце, убитом другим чужим глупцом? С тем же успехом можно умирать от горя всякий раз, читая об убийствах в ежедневных газетах.
– Все-таки есть какая-то разница, – возразил я.
– О, вы к этому привыкнете, – успокоительно сказала она и снова принялась за свое шитье.
Я спросил, читала ли она «Корабль душ» Муди. Она не читала. Я продолжал свое исследование. Она любила Броунинга, в особенности «Кольцо и книгу». Это был ключ к ней. Она любила только здоровую литературу – только ту, которая позволяет заниматься самообманом.
