И она только женщина, подобная любой женщине, а Господь знает, как мне хорошо известно, что такое женщины. И я знаю Маргарет такой, как она есть – только женщиной; и все же, в своей влюбленной душе я знаю, что она не совсем такая, как другие женщины. Ее манеры не такие, как у других женщин, и все ее движения и привычки кажутся мне восхитительными. В конце концов, я думаю, что стану устроителем гнезда, так как, вне всякого сомнения, устроение гнезда – одно из ее самых привлекательных качеств. А кто может сказать, что важнее – написать целую библиотеку книг или свить гнездо?
Монотонные дни, мрачные, серые, мокрые, холодные, ползут мимо. Уже прошел месяц, как мы начали обход Горна, и вот мы здесь, дальше от цели, чем тогда, потому что теперь мы находимся почти на сто миль южнее пролива Ле-Мэр. Но даже и это положение проблематично, так как вычислено по лагу. Мы лежим в дрейфе, идем то одним, то другим галсом и постоянно боремся с Великим Западным Ветром. От того времени, как мы в последний раз видели солнце, прошло четыре дня.
Взбудораженный штормами океан стал густонаселенным. Ни одному судну не удается обойти мыс, и число судов увеличивается с каждым днем. Не проходит дня, чтобы мы не увидели на горизонте от двух, трех, а то и дюжины судов, лежащих в дрейфе то на правом, то на левом галсе. Капитан Уэст считает, что здесь их должно быть до двухсот. Лежащим в дрейфе судном управлять невозможно. Каждую ночь мы рискуем неизбежным и гибельным столкновением. И временами сквозь снежные шквалы мы видим и клянем суда, направляющиеся к востоку и проходящие мимо нас с попутным западным ветром. А ум человеческий так необуздан, что мистер Пайк и мистер Меллер продолжают утверждать, что им случалось видеть штормы, при которых суда огибали Горн с востока на запад при попутном ветре! С тех пор как «Эльсинора» вынырнула из защищенной полосы у Тьерры-дель-Фуэго в ревущие юго-западные штормы, прошло, наверное, не менее года. И по меньшей мере столетие протекло с того дня, как мы вышли из Балтиморы.
А я и ухом не веду, несмотря на всю ярость и бешенство этого мутно-серого моря на краю света. Я сказал Маргарет, что люблю ее. Это было сказано вчера под защитой навеса, где мы притаились вместе у борта во время второй послеполуденной вахты. И это было сказано снова – и уже нами обоими – в ярко освещенной рубке, после того как вахты сменились под бой восьми склянок. Лицо Маргарет было разгорячено штормом, и вся она была преисполнена гордости, только глаза были теплыми и мягкими и прикрыты дрожащими веками, трепетавшими так женственно, по-девичьи. Это был великий час – наш великий час…
Человек счастливее всего тогда, когда он любит и любим. Поистине печальна доля влюбленного, когда его не любят. И я, по одной этой и по многим другим причинам, поздравляю самого себя со своей огромной удачей. Так как, видите ли, будь Маргарет другого рода женщина, будь она… ну хорошо, будь она одной из тех восхитительных, прелестных, возбуждающих любовь, уютных женщин, которые кажутся специально созданными для того, чтобы быть любимыми и любить и искать защиты в сильных мужских объятиях, – что же, тогда не было бы ничего удивительного в том, что она меня полюбила. Но Маргарет есть Маргарет, сильная, полная самообладания, спокойная, уравновешенная, хозяйка своего «я». И в этом-то и есть чудо, что я смог пробудить любовь в такой женщине. Это почти невероятно. Выходя их каюты, я сворачиваю со своего пути, чтобы лишний раз заглянуть в эти продолговатые, холодные серые глаза и увидеть, как они становятся мягкими при виде меня. Она, слава создателю, не Джульетта, и, слава Богу, я не Ромео. И все же я поднимаюсь один на обмерзшую корму и тихонько пою воющему шторму и налетающим на нас седобородым волнам, что я люблю и любим. И я посылаю кружащимся в тумане одиноким альбатросам все ту же весть, что я люблю и любим. И я смотрю на жалких матросов, ползающих по омываемой пеной палубе, и знаю, что никогда, хоть за десять тысяч жалких жизней, не смогут они испытать ту любовь, которая переполняет меня, и я удивляюсь, зачем Господь создал их?
– А ведь я с момента выхода в море твердо решила, – призналась мне сегодня утром в каюте Маргарет, когда я выпустил ее из своих объятий, – что никогда не позволю вам ухаживать за мной.
– Истинная дочь Иродиады! – весело сказал я. – Так вот куда были направлены ваши мысли еще с самого начала! Вы уже тогда смотрели на меня оценивающими глазами женщины.
Она гордо рассмеялась и не ответила.
– Что же могло заставить вас ожидать, что я непременно буду за вами ухаживать? – настаивал я.
– Потому что так поступают обычно все молодые пассажиры-мужчины во время длинных плаваний, – ответила она.
– Значит, другие..?
– Всегда, – серьезно ответила она.
В эту минуту я впервые почувствовал нелепые терзания ревности, но рассмеялся и возразил:
– Одному древнему китайскому философу приписывают слова, несомненно произнесенные до него пещерным человеком, а именно, что женщина преследует мужчину, кокетливо убегая от него.
