А Чарльз Дэвис все не умирает. Он, по-видимому, действительно, прибавляет в весе. Он никогда не пропускает ни одной еды. С уступа кормы, под прикрытием навеса, когда наши палубы покрыты обмерзающей водой, я часто наблюдаю, как он пробирается между волнами из своей каюты с котелком и миской в руках и направляется к кубрику за едой. Он отлично угадывает движения судна – я ни разу не видел, чтобы он принял основательный душ. Разумеется, иногда он бывает забрызган пеной или залит по колено водой, но ему удается оставаться в стороне всякий раз, как огромный седобородый вал обрушивается на палубу.
Сегодня удивительное событие! В полдень мы целых пять минут видели солнце! Но что за солнце! Бледный, холодный, немощный диск, который в зените находился всего на 9°18´ над горизонтом. А через час мы убирали паруса и ложились в дрейф под свежим натиском снежных шквалов юго-западного шторма.
«Что бы ни делали, держите на запад! Держите на запад!» – это мореходное правило при обходе Горна выковано из железа. Я теперь понимаю, почему капитаны судов при благоприятном ветре предоставляли упавшим за борт матросам тонуть, не останавливаясь для спуска шлюпки. Мыс Горн – железный мыс, и для того чтобы обойти его с востока на запад, нужны железные люди.
А мы идем к востоку. Этот западный ветер дует вечно. Я слушаю с недоверием, когда мистер Пайк и мистер Меллер рассказывают о таких случаях, когда в этих широтах дули восточные ветры. Это невозможно. Здесь дует всегда западный ветер, шторм за штормом налетают с запада, иначе зачем на картах напечатано «полоса Великого Западного Ветра»! Мы на юте устали от этого вечного швыряния. Наши матросы размокли, вылиняли, покрылись болячками, стали какими-то тенями людей. Я не удивлюсь, если в конце концов капитан Уэст повернет обратно и пойдет к востоку вокруг света, чтобы попасть в Сиэтл. Но Маргарет уверенно улыбается и, кивая головой, утверждает, что ее отец достигнет пятидесятой параллели Тихого океана.
Как Чарльз Дэвис остается жив в этой мокрой, обмерзающей, с облупившейся краской, железной каюте в средней рубке – для меня непостижимо, как непостижимо и то, что жалкие матросы в жалком помещении бака не ложатся на свои койки, чтобы умереть, или, по меньшей мере, не отказываются повиноваться приказу выходить на вахты.
Прошла еще неделя, и мы сегодня, по наблюдениям, находимся в шестидесяти милях к югу от пролива Ле-Мэр и лежим в дрейфе при сильном шторме. Барометр показывает 28.58, и даже мистер Пайк признает, что это один из самых худших штормов мыса Горна, в какие он когда-либо попадал.
В прежнее время мореплаватели обычно стремились к югу до шестьдесят четвертого-шестьдесят пятого градуса в антарктические плавучие льды, надеясь при благоприятном ветре быстро взять западное направление. Но за последние годы все капитаны судов стали при обходе Горна придерживаться берегов во все время пути. В десяти тысячах случаев обхода Жестокого Мыса с востока на запад это оказалось наилучшей стратегией. И капитан Уэст придерживается берега. Он лежит в дрейфе на левом галсе, пока близость земли не становится угрожающей, затем поворачивает судно через фордевинд и делает правый галс от берега.
Может быть, я и устал от этого жестокого движения борющегося корабля среди ледяного моря, но в то же время я ничего не имею против этого. В моем мозгу горит пламя великого открытия и великого достижения. Я узнал, что делает книги такими заманчивыми: я достиг того, что, как говорит моя философия, является величайшим достижением мужчины. Я нашел любовь к женщине. Я не знаю, любит ли она меня. Да и не в том дело. Дело в том, что в самом себе я достиг величайшей высоты, до которой только может подняться человеческое существо мужского рода.
Я знаю одну женщину, и имя ее Маргарет. Она – Маргарет, женщина и желанная. У меня горячая кровь. Я не тот бледный ученый, каким считал самого себя. Я мужчина и влюбленный, несмотря на все прочитанные мной книги. Что касается де-Кассера, то, если я когда-либо вернусь в Нью-Йорк, я опровергну его с такою же легкостью, с какой он сам опровергал все философские школы. Любовь – аккорд заключительный. Разумному человеку она одна дает сверхрациональную санкцию его жизни. Подобно Бергсону с его небом интуиции, или подобно тому, кто очистился в троицыном огне и видел Новый Иерусалим, я попрал ногами материалистические выводы науки, взобрался на последнюю вершину философии и вознесся на свое небо, которое, в сущности, заключено во мне самом. Составляющее меня естество, то есть мое «я», так устроено, что находит свое высшее осуществление в любви к женщине. Эта любовь – оправдание бытия. Да, это оправдание и еще оплата за бытие, вознаграждение полностью за хрупкость и бренность нашей плоти и духа.
