— Нормально, — отвечаю я, зная, что она спрашивает лишь потому, что так требуют правила, установленные в Альтруизме. Как бы мне хотелось, чтобы она говорила со мной свободно, без оглядки на правила. — А ты, Сьюзан?
— Лучше. Тереза сказала, что в убежищах бесфракционников теперь живет большая группа из Альтруизма, — говорит Сьюзан. Я намыливаю голову.
— А-а, — отвечаю я. Снова сую голову под струю воды и тру волосы левой рукой, чтобы вспенить мыло. — Ты собираешься к ним?
— Да, — отвечает Сьюзан. — Если тебе не нужна моя помощь.
— Спасибо за предложение, но, думаю, твоя фракция сейчас нуждается в тебе больше, — говорю я, закрывая кран. Хорошо бы, еще не надо было одеваться. Слишком жарко для джинсовых штанов. Но я хватаю с пола другое полотенце и спешно вытираюсь.
Надеваю красную рубашку. Очень не хочется снова носить что-то грязное, но у меня нет выбора.
— Думаю, что у некоторых женщин из бесфракционников есть запасная одежда, — гворит Сьюзан.
— Может, ты и права. Хорошо, теперь твоя очередь.
Я стою с полотенцем в руках, пока Сьюзан моется. Через некоторое время руки начинают болеть, но она не обращала внимания на свою боль ради меня, значит, я сделаю для нее то же самое. Когда она принимается за волосы, вода брызжет мне на ноги.
— Никогда бы не подумала, что мы окажемся вместе в такой ситуации, — замечаю я. — Болтать в общем душе заброшенного дома, спасаясь от эрудитов.
— Я считала, мы будем жить рядом, — отвечает Сьюзан. — Ходить вместе на общественные мероприятия. Вместе провожать детей до автобуса.
Я прикусываю губу. Это моя вина, что такого никогда не произойдет. Потому, что я выбрала другую фракцию.
— Извини, не хотела заводить об этом речь, — говорит она. — Просто жалко, что я не обращала достаточно внимания на твою жизнь. Если бы я так делала, возможно, я б лучше знала, что происходит внутри тебя. Я вела себя эгоистично.
Я усмехаюсь.
— Сьюзан, в твоем поведении нет ничего плохого.
— Все, — говорит она. — Не дашь полотенце?
Закрыв глаза, я поворачиваюсь, чтобы она взяла полотенце из моих рук. Когда в душевую входит Тереза, заплетая волосы в косу, Сьюзан спрашивает ее насчет запасной одежды.
Когда мы, наконец, выходим, на мне джинсы и черная рубашка, такая свободная, что едва не сваливается с плеч. На Сьюзан свободные брюки и белая рубашка Правдолюбия с воротничком. Она застегивает ее под горло. Скромность Альтруизма доходит до полного пренебрежения комфортом.
Когда я снова оказываюсь в большой комнате, некоторые бесфракционники выходят оттуда с ведерками краски и кистями. Я провожаю их взглядом.
— Они напишут послание для остальных убежищ, — говорит Эвелин, которая стоит позади меня. — На одной из досок. Коды базируются на личной информации, типа любимого цвета, имени домашнего питомца в детстве и тому подобного.
Я не понимаю, почему она решила сказать что-то о кодах бесфракционников именно мне, пока не поворачиваюсь. У нее в глазах то же самое выражение, что было у Джанин, когда та сказала, что разработала сыворотку, которая подчинит его. Гордость.
— Умно, — говорю я. — Твоя идея?
— На самом деле, да, — пожимает плечами она. Но меня не обманешь. Она только пытается выглядеть безразличной. — Я перешла в Альтруизм из Эрудиции.
— Ого, — удивляюсь я. — Не поспевала за бурной жизнью академии?
— Вроде того, — отвечает она. Приманка пролетела мимо.
— Думаю, твой отец сделал это по такой же причине, — говорит она после паузы.
Я уже готова уйти, закончив разговор, но ее слова сдавливают мне голову, будто Эвелин выжимает мне мозги руками. Я непонимающе гляжу на нее.
— Ты не знала? — нахмурившись, спрашивает она. — Извини. Я забыла, члены фракций редко обсуждают вопрос о переходе.
— Что? — срывающимся голосом кричу я.
— Твой отец родился в Эрудиции, — говорит она. — Его родители дружили с родителями Джанин Мэтьюз, когда были живы. Твой отец и Джанин вместе играли, будучи детьми. В школе я видела, как они обменивались книгами.
Я представляю себе моего отца, взрослого мужчину, непринужденно сидящего рядом с Джанин, взрослой женщиной, за столом в кафетерии. Сама мысль кажется мне такой абсурдной, что я хмыкаю и почти смеюсь. Это не может быть правдой.
За одним исключением. Он никогда не рассказывал мне о родителях и о своем детстве.
И у него не было такого спокойного характера, который бывает у выросших в Альтруизме.
А его ненависть к Эрудиции — слишком неистова. Должны быть
— Извини, Беатрис, — говорит Эвелин. — Я не собиралась бередить тебе свежие раны.
— Именно это ты сделала, — нахмурившись, отвечаю я.
— Что ты имеешь в виду…
— Слушай меня внимательно, — говорю я тихо. Гляжу поверх ее плеча, чтобы убедиться, что нас не услышит Тобиас. Но вижу там лишь сидящих в углу Калеба и Сьюзан, передающих друг другу туда-сюда банку с арахисовым маслом. Тобиаса нет. — Я не дура, — продолжаю я. — Я вижу, ты просто хочешь его использовать. И я скажу ему об этом, если он сам уже не догадался.
— Дорогая моя девочка, я — член его семьи, — отвечает она. — Я — навсегда. А ты — явление временное.
