Мятежная полностью

Тобиас не смотрит на меня. Касается пальцами затылка. Спустя секунду я делаю то же самое. Лихачи обступают нас. Один начинает обыскивать Тобиаса, с ног до головы, а другой вынимает пистолет, который был у него за поясом. Еще один, круглолицый парнишка с румяными щеками, извиняюще глядит на меня.

— У меня нож в заднем кармане, — произношу я. — Начнешь лапать — пожалеешь.

Он невнятно что-то бормочет, и одними пальцами вытаскивает нож за рукоятку, стараясь не касаться меня.

— Что происходит? — спрашивает Тобиас.

Девушка переглядывается с остальными.

— Извини, но нам приказали арестовать тебя сразу же, как ты появишься, — отвечает она.

Они окружают нас, но не связывают руки, и ведут к лифтам. Я несколько раз спрашиваю, за что нас арестовали, но никто даже не смотрит в мою сторону. Я сдаюсь и иду молча, как Тобиас.

Мы поднимаемся на третий этаж, где нас отводят в небольшую комнату с белым мраморным полом. В ней — никакой мебели, кроме скамейки у дальней стены. У каждой фракции есть комнаты, куда помещают тех, кто может причинить другим неприятности.

Дверь закрывают, щелкает замок. Мы снова одни.

Тобиас сидит на скамейке нахмурившись. Я хожу перед ним взад-вперед. Если он хочет сказать мне, зачем мы сюда пришли, то объяснит, так что я не спрашиваю. Пять шагов вперед, пять назад, в одном ритме. Будто я надеюсь, что движение поможет мне додуматься насчет чего-то.

Если эрудиты не взяли верх над правдолюбами, а Эдвард сказал нам именно это, то зачем правдолюбам нас арестовывать? Что мы им плохого сделали?

Если эрудиты еще не взяли власть окончательно, единственное возможное преступление — сговор с ними. Не сделала ли я чего-то такого, что можно истолковать как сговор? Я сильно прикусываю нижнюю губу. Я застрелила Уилла. И еще нескольких лихачей. Они были под воздействием симуляции, но правдолюбы или не в курсе, или не считают это оправданием.

— Ты не можешь успокоиться, а? — говорит Тобиас. — Ты мне нервы взвинчиваешь.

— Я так сама успокоиться пытаюсь.

Он наклоняется вперед, ставя локти на колени, и глядит в пол между кроссовок.

— Рана у тебя на губе говорит об обратном.

Я сажусь рядом с ним, поджав колени и обхватив их левой рукой. Правая болтается сбоку. Он долго ничего не говорит, и я сжимаю ноги рукой все сильнее. Мне кажется, что чем меньше я стану, тем безопаснее.

— Иногда мне кажется, ты мне не доверяешь, — говорит он.

— Я доверяю тебе, — отвечаю я. — Конечно, доверяю. Почему ты так подумал?

— Просто есть что-то, чего ты мне не говоришь. Я признался тебе в таком…

Он качает головой.

— Я не рассказал бы этого никому и никогда. С тобой что-то происходит, но ты пока молчишь.

— Много чего происходит. И ты знаешь, — отвечаю я. — И, кстати, что насчет тебя? Я тебе то же самое могу сказать.

Он касается моей щеки, запускает пальцы в волосы и игнорирует мой вопрос.

— Если все из-за твоих родителей, — шепчет он, — просто выговорись, и я поверю.

Наверное, в его глазах могло бы быть опасение, учитывая, где мы находимся, но они темны и неподвижны. Они уводят меня в хорошо знакомые места. Безопасные. Там я смогла бы признаться в убийстве одного из его лучших друзей, и я не боялась бы того, как Тобиас потом посмотрит на меня.

Я кладу свою ладонь поверх его.

— Все из-за этого, — слабым голосом отвечаю я.

— Ладно, — говорит он и касается моих губ своими. Мне сводит живот от чувства вины.

Дверь открывается. Появляются несколько человек. Два человека, правдолюбы, с пистолетами в руках, темнокожий правдолюб постарше, незнакомая женщина-лихач. И наконец, входит Джек Кан, представитель Правдолюбия в правительстве.

По меркам всех фракций, он молодой глава фракции, всего лишь тридцати девяти лет от роду. Но для лихачей это — ничто. Эрик стал главой Лихачества в семнадцать. Но, вероятно, именно здесь кроется причина, по которой остальные фракции не принимают всерьез наше мнение и наши решения.

Джек симпатичный, с короткими черными волосами, высокими скулами и теплым взглядом раскосых, как у Тори, глаз. Но, несмотря на приятный внешний вид, его никто не называет очаровательным, вероятно, потому, что он правдолюб, а у них обаяние считается орудием обмана. Я надеюсь, он скажет нам, что происходит, не тратя времени на любезности. Это сейчас многого стоит.

— Они доложили мне, что вы удивились факту вашего ареста, — говорит он низким, но странно невыразительным голосом, от которого, кажется, не будет эха даже на дне пещеры. — Для меня такое означает либо то, что против вас выдвинуто ложное обвинение, либо то, что вы изображаете невиновность. Единственным…

— В чем нас обвиняют? — перебиваю я.

— Его обвиняют в преступлениях против человечности. Тебя обвиняют в пособничестве ему.

— Преступления против человечности? — подает голос Тобиас. Он разозлен. — Каких?

— Мы видели видеозапись атаки. Ты управлял симуляцией, — отвечает Джек.

— И откуда она у вас? Мы же забрали диск с данными, — говорит Тобиас.