Ох. Я не должна показывать, что знаю о смерти Уилла. Я должна сделать вид, что эмоционально реагирую на весть, но не смогу сделать это убедительно. Лучше признаться. Но непонятно, как ей сообщить, не рассказывая всего.
Мне внезапно становится дурно. Я раздумываю, как лучше обмануть лучшую подругу.
— Я видела, — говорю я. — Как раз на мониторе, когда была на посту управления. Мне очень жаль, Кристина.
— О, — отвечает она и кивает. — Ну… хорошо, что ты в курсе. Мне не хотелось, чтобы для тебя это стало новостью здесь, среди всех.
Усмешка. Блеснувшая улыбка. Ничто уже не будет таким, как прежде.
Мы заходим в лифт. Я чувствую, что Тобиас смотрит на меня. Он знает, что я солгала насчет монитора. Я гляжу прямо, делая вид, что не сгораю от стыда.
— Насчет сыворотки правды не беспокойся, — шепчет она. — Это легко. Ты едва понимаешь, что происходит, когда находишься под ее воздействием. Лишь когда заканчивается действие, ты осознаешь, что сказала. Я проходила это испытание еще ребенком, у правдолюбов это нормальная практика.
Остальные лихачи в лифте переглядываются. В нормальных обстоятельствах кто-нибудь обязательно выговорил бы ей за такие разговоры о фракции. Но в жизни Кристины вряд ли еще будет случай, когда ей придется конвоировать лучшую подругу, подозреваемую в предательстве, на публичный допрос.
— Остальные в порядке? — волнуюсь я. — Юрайя, Линн, Марлен?
— Все здесь, кроме Зика, брата Юрайи, который с другими лихачами, — отвечает она.
— Что?
Зик, который застегивал на мне ремни там, на крыше небоскреба, — предатель?
Лифт останавливается на верхнем этаже, и все начинают выходить.
— Понимаю, — говорит она. — Никто не ожидал.
Она берет меня под руку и тянет к дверям. Мы идем по коридору с черным мраморным полом. Наверное, в жилище правдолюбов несложно потеряться, поскольку все выглядит одинаково. Проходим через еще один коридор и двойные двери.
Снаружи «Супермаркет Безжалостности» выглядит простым прямоугольным зданием с узким выступом посередине. Изнутри эта выступающая часть оказывается огромным помещением в три этажа высотой, с пустыми проемами в стенах вместо окон. В окнах наверху я вижу темнеющее беззвездное небо.
Здесь мраморный пол белый, с черным символом Правдолюбия посередине. По стенам горят установленные рядами тусклые желтые лампы, и все помещение словно светится. А каждый звук отдается эхом.
Большинство правдолюбов и остатки лихачей уже пришли. Некоторые сидят на скамьях со спинками, стоящих по периметру, но места хватает не всем, и остальные стоят вокруг эмблемы Правдолюбия. В центре символа, между чашами наклоненных весов, стоят два пустых стула.
Тобиас берет меня за руку, и мы сплетаем наши пальцы.
Охранники-лихачи выводят нас в центр зала, где нас встречает перешептывание и возмущенные возгласы. На скамье в первом ряду я вижу Джека Кана.
Вперед выходит старый темнокожий мужчина с черной коробкой в руках.
— Меня зовут Найлз, — говорит он. — Я буду вас допрашивать. Ты…
Он показывает на Тобиаса.
— Ты будешь первым. Так что, будь добр, подойди…
Сжав мою руку, Тобиас отпускает ее, и я остаюсь рядом с Кристиной, у края эмблемы Правдолюбия. Воздух здесь теплый — влажный летний вечерний воздух, но мне становится холодно.
Найлз открывает коробку. Там два шприца, один для Тобиаса и второй для меня. Достает из кармана антисептическую салфетку и предлагает Тобиасу. Обычно в Лихачестве на такое не заморачиваются.
— Укол делается в шею, — говорит Найлз.
Тобиас протирает шею салфеткой. Я слышу лишь шум ветра. Найлз делает шаг вперед, втыкает иглу шприца в шею Тобиасу и выпускает ему в вену синеватую клубящуюся жидкость. Последний раз, когда Тобиасу кто-то делал укол, это была Джанин, которая ввергла его в новую симуляцию, такую, которая действует даже на дивергента. По крайней мере она так считала. Тогда я подумала, что теряю его навсегда.
Я вздрагиваю.
— Я задам тебе ряд простых вопросов, чтобы ты адаптировался к действию сыворотки. Тем временем она подействует окончательно, — начинает Найлз. — Итак. Как тебя зовут?
Тобиас сидит, ссутулившись и опустив голову, так, будто его тело внезапно стало слишком тяжелым. Он кривится, ерзает на стуле.
— Четыре, — сквозь зубы говорит он.
Наверное, под действием сыворотки правды нельзя лгать, но можно выбирать, какую версию правды изложить. Четыре — его и не его имя одновременно.
— Это прозвище, — говорит Найлз. — Каково твое настоящее имя?
— Тобиас, — отвечает он.
Кристина толкает меня локтем.
— Ты знала?
Я киваю.
— Как зовут твоих родителей, Тобиас?
Он открывает рот, чтобы ответить, но потом сжимает зубы, словно чтобы не дать словам вылететь наружу.
— Какое отношение это имеет к делу? — спрашивает он.
Правдолюбы начинают переговариваться, некоторые кривятся. Я приподнимаю бровь и гляжу на Кристину.
— Очень трудно не ответить на вопрос сразу, находясь под действием сыворотки правды, — замечает она. — У него очень сильная воля. И есть что скрывать.
