Мятежная полностью

— Приставьте к ней пистолет, — командует Эрик. — Не нацельте, а приставьте.

Один из лихачей подчиняется. Я чувствую кожей холодный кружок ствола на затылке. Поднимаю взгляд и смотрю на Эрика. Его лицо красное, в глазах слезы.

— В чем дело, Эрик? — спрашиваю я. — Боишься маленькой девочки?

— Я не дурак, — отвечает он, проводя рукой по волосам. — Вся эта ерунда с девчонками срабатывала раньше, но теперь — нет. Ты лучший цепной пес, какой у них есть.

Он наклоняется ближе.

— Именно поэтому я уверен, что тебя скоро прибьют.

Открываются двери одного из лифтов, и лихач выталкивает оттуда Юрайю. У того на губах кровь. Он ведет его к остальным дивергентам. Юрайя бросает на меня быстрый взгляд, но я не понимаю, что он хочет передать мне. Получилось или он не успел? Судя по тому, что оказался здесь, — нет. Теперь они найдут всех дивергентов в здании, и большинство из нас умрет.

Возможно, мне следует бояться, но я начинаю истерически смеяться, хотя и про себя. Я кое-что вспомнила.

Действительно, я не могу прикоснуться к пистолету. Но в заднем кармане у меня спрятан нож.

Я передвигаю руку за спину, сантиметр за сантиметром, чтобы солдат, приставивший мне к голове пистолет, ничего не заметил. Снова открываются двери лифта. Предатели-лихачи приводят очередного дивергента. Женщина-правдолюб справа от меня начинает плакать. Пряди волос прилипли к ее рту, мокрому то ли от слюны, то ли от слез.

Моя рука доходит до уголка кармана. Я стараюсь держать ее неподвижно, хотя внутри дрожу от предвкушения. Надо дождаться нужного момента, когда Эрик будет рядом.

Я сосредоточиваюсь, представляя, как при каждом вдохе воздух наполняет мои легкие, все их уголки. Выдыхая, я словно вижу, как насыщенная кислородом кровь идет к сердцу, а лишенная его — от сердца к легким.

Проще думать об анатомии процесса, чем глядеть на сидящих в ряд дивергентов. Слева сажают мальчика-правдолюба, ему не больше одиннадцати лет. Но он ведет себя отважнее, чем женщина справа. Не пугаясь, смотрит прямо на стоящего перед ним солдата-лихача.

Вдох, выдох. Кровь распространяется по конечностям. Сердце — мощный мускул, самый сильный в организме в смысле выносливости. Подходят другие лихачи, докладывая об успешно проведенных обысках на других этажах «Супермаркета Безжалостности». На полу лежат сотни людей, подстреленные не пулями, а чем-то другим. Непонятно зачем.

Но я продолжаю думать о сердце. Теперь уже не о своем, а о сердце Эрика, о том, какая пустота наступит в его грудной клетке, когда оно перестанет биться. Как бы я его ни ненавидела, на самом деле, мне не хочется убивать его. По крайней мере, не ножом и не на такой дистанции, что я буду непосредственно чувствовать, как жизнь оставляет его. Но наступает мой последний шанс сделать что-то полезное, и если я хочу нанести эрудитам ощутимый удар, я должна лишить их одного из лидеров.

Я подмечаю, что никто не привел сюда девочку-правдолюба, ту, которой я помогла. Значит, ей удалось сбежать. Хорошо.

Эрик складывает руки за спиной и начинает расхаживать вперед-назад перед сидящими в ряд дивергентами.

— Мне дан приказ доставить к эрудитам всего двоих из вас, для опытов, — говорит он. — Остальные будут казнены. Есть несколько способов определить, кто из вас представляет наименьшую ценность.

Он замедляет шаг, подходя ко мне. Я напрягаю пальцы, готовая схватить рукоятку ножа, но он не подходит близко. Эрик останавливается напротив мальчика.

— Мозг развивается до двадцати пяти лет, — произносит Эрик. — Значит, в тебе дивергенция еще не успела полноценно сформироваться.

Он поднимает пистолет и стреляет.

У меня изо рта вырывается сдавленный крик, когда я вижу, как мальчик падает на пол. Я зажмуриваюсь. Мое тело рвется к нему, но я сдерживаюсь. Ждать, ждать, ждать. Сейчас я не могу думать о мальчике. Ждать. Я заставляю себя открыть глаза и моргаю, чтобы скрыть слезы.

Мой крик достиг определенной цели. Эрик — прямо передо мной. Он усмехается. Я тоже привлекла его внимание.

— Ты достаточно молода, — заявляет он. — Явно не завершила развитие.

Он делает шаг ко мне. Мои пальцы приближаются на дюйм к рукоятке ножа.

— Большинство дивергентов получают на проверке склонностей двойной результат. Некоторые — даже обычный, одинарный. Пока что никто не получал тройной, не в силу своих склонностей, а потому, чтобы получить такой результат, надо на определенном этапе отказаться от выбора, — говорит он, продолжая приближаться. Я запрокидываю голову, глядя на Эрика, на металл пирсинга на его лице и пустые глаза.

— Мои начальники считают, Трис, что у тебя двойной результат, — издевается он. — Они не думают о том, какой ты сложный человек. Просто смесь Лихачества и Альтруизма, самоотверженная до идиотизма. Или храбрая до одурения?

Я сжимаю пальцы на рукоятке ножа. Он наклоняется ко мне.

— Между нами… я полагаю, у тебя был тройной результат, поскольку ты такая упертая и не сделаешь выбор просто потому, что тебе приказали, — говорит он. — Не просветишь меня?