Мятежная полностью

Я позволяю ему вывести меня из комнаты. Мы проходим по первому коридору без проблем, но во втором сталкиваемся с двумя лихачами-охранниками, молодым парнем и женщиной средних лет. Тобиас дважды стреляет, за считаные секунды пули попадают в обоих. Одному в голову, другой — в грудь. Раненная в грудь женщина лежит на полу, скорчившись, но она еще жива.

Мы продолжаем двигаться. Очередной коридор. Пальцы Тобиаса крепко держат кисть моей руки. Если он мог метнуть нож и только слегка поранить мне край уха, то стрелять в предателей-лихачей он будет не хуже. Мы перешагиваем через тела. Очевидно, этих людей Тобиас убил по дороге в мою камеру. Наконец, мы у пожарного выхода.

Тобиас отпускает мою руку и открывает дверь. Начинает выть пожарная сирена, но мы бежим дальше. Я хватаю ртом воздух. Плевать. Только бы выбраться, только бы кончился этот кошмар. У меня начинает темнеть в глазах, по краям, я хватаю Тобиаса за руку и держусь покрепче, позволяя ему тащить меня вниз по лестнице.

Ступени заканчиваются, и я открываю глаза. Тобиас собирается открыть выходную дверь, но я удерживаю его.

— Надо… перевести… дыхание…

Он ждет. Я наклоняюсь, упершись руками в колени. Плечо все еще болит. Я хмурюсь, глядя на него.

— Давай, надо уматывать отсюда, — настойчиво говорит он.

У меня сердце уходит в пятки. Я гляжу ему в глаза. Темно-синие, со светлой полоской на радужке правого.

Беру его за подбородок и притягиваю к себе. Медленно целую и отодвигаюсь, вздыхая.

— Нам не выбраться. Это — симуляция.

Он подымает меня на ноги, дергая за правую руку. Настоящий Тобиас никогда бы не забыл о раненом плече.

— Что? — мрачно спрашивает он. — Неужели ты думаешь, я бы не понял, где нахожусь?

— Ты и есть симуляция, — говорю я. Повышаю голос. — Могли бы придумать и получше, Джанин.

Теперь мне надо проснуться. Я знаю как. Уже проделывала все это в моем пейзаже страха, когда разбила стеклянный бак, прикоснувшись к нему ладонью. Когда заставила появиться пистолет в траве, чтобы стрелять по птицам. Я достаю нож из кармана — нож, которого мгновение назад там не было. Делаю мою ногу твердой, как алмаз.

С силой бью ножом в ногу, и лезвие гнется.

Просыпаюсь со слезами на глазах, слыша отчаянный вопль Джанин.

— Что это? — спрашивает она, выхватывая пистолет из руки Питера и приставляя к моей голове. Мое тело холодеет и деревенеет. Она не застрелит меня. Я проблема, которую она не смогла решить.

— Что заставило тебя понять? Скажи мне, или я убью тебя.

Я медленно встаю со стула, прижимаясь к холодному стволу пистолета.

— Думаешь, я доложу тебе? — произношу я. — Считаешь, я поверю, что ты убьешь меня, не найдя ответа на вопрос?

— Ты — дура. Предполагаешь, это касается лишь тебя и твоего ненормального мозга? Ошибаешься. Все — для того, чтобы избавить город от тех людей, которые хотят ввергнуть его в ад!

Собрав остатки сил, я бросаюсь на Джанин, впиваясь ногтями ей в кожу как можно глубже. Она орет во весь голос, и ярость пронзает меня насквозь. Я молочу ее по лицу кулаками.

Меня обхватывают чьи-то руки и оттаскивают от Джанин. В бок ударяет кулак. Я издаю стон, но рвусь вперед. Питер держит меня.

— Ничто — ни боль, ни сыворотка правды, ни симуляции — не заставит меня говорить. У меня есть иммунитет.

Я вижу полосы от ногтей у нее на щеках, на горле и сбоку, из них начинает сочиться кровь. Она смотрит на меня, зажав нос ладонью, с растрепанными волосами, ее свободная рука дрожит.

— Ты проиграла. Ты не можешь меня контролировать! — кричу я громко, до боли в горле. Перестаю сопротивляться и откидываюсь на грудь Питеру. — Ты никогда не сможешь мной управлять!

Я смеюсь, безумно и безжалостно. Наслаждаюсь гримасой ее лица, ненавистью в ее глазах. Она — словно машина. Холодная, без эмоций, завернутая на логике. И я сокрушила ее.

Я сломала ее.

Оказавшись в коридоре, я перестаю рваться к Джанин. Болит бок, там, куда ударил Питер. Но это не идет ни в какое сравнение с радостью победы.

Питер отводит меня обратно в камеру, не проронив ни слова. Я долго стою посередине, глядя на объектив в верхнем левом углу. Кто следит за мной? Предатель-лихач, охраняя, или эрудит, изучая?

Когда жар спадает, а бок перестает болеть, я ложусь.

Как только я закрываю глаза, то вижу родителей. Когда мне было лет одиннадцать, я остановилась у дверей их комнаты и увидела, как они вместе заправляют постель. Отец улыбался матери, они натягивали простыни и разглаживали их, с идеальной синхронностью. По его взгляду я поняла, что он ставит ее выше себя.

Не было никакого эгоизма или бестактности в том, чтобы наслаждаться ее добротой, для него и для всех нас. Наверное, такая любовь возможна только в Альтруизме.

Мой отец, родившийся в Эрудиции, возмужавший в Альтруизме. Он часто испытывал трудности с соблюдением распорядка избранной им фракции, как и я. Но он старался, и безошибочно отличал истинную самоотверженность.

Я прижимаю к груди подушку и утыкаюсь в нее лицом. Я не плачу, просто страдаю.

Печаль не так тяжела, как вина, но она больше забирает тебя в себя.

— Сухарь.