Поначалу Вадим чувствовал себя контуженным. Вокруг была пустота. Тело изогнуто дугой. Голова – словно вмурована в пол. Впереди возвышался живот, из-за которого торчали колени, но сперва он видел лишь несвязанные между собой предметы. Понимание того, что это части его собственного тела, наступило не сразу и не во времени.
Крапс появлялся неожиданно и, когда появлялся, то словно он здесь находился всегда, а когда исчезал, будто никогда его тут и не было.
Он появлялся опять, растекался по всему потолку, рассказывал анекдот и хохотал, вытирая красные пластмассовые глазки, – и вот опять его нет.
Расин силился оторваться от пола, перенести тело из одного места в другое, но ум требовал для этого времени, которого не было.
– Спроси у моей племянницы, как это сделать, – советовал Крапс. – Знаешь, кто моя племянница?
Вадим не знал. Он оцепенел настолько, что мысли совсем перестали липнуть к уму.
– Все во вселенной – одна-единственная пространственная сущность, – сверкая улыбкой, заявил Крапс. – И оболочка, и Глубина Мегафара. Это и есть моя племянница.
У Расина язык не повернулся спросить Крапса, как это может быть. Он силился разогнуть окаменевший позвоночник или хотя бы моргнуть глазами.
– Если основатель рода создает два родственных создания – А и Б, а потом А производит ещё создание В, то это создание В является для Б племянником, – пояснил Крапс. – Вселенная – дочь одного из миллиардов моих братьев, подгулявшего со временем и сознанием.
И он опять оставил Вадима в тишине и неподвижности.
Здесь, в непроницаемой камере, могут находиться только две природы – пространство и сознание. Тут хомун утрачивает треть себя, становится калекой. И в этом состоянии ему предстоит научиться ходить.
Движение вне времени? Неужели это невозможно?
Семь дней в пространственно-безвременной камере – вечность.
Настоящее стоит на месте. Голова вмурована в пол. Выпученные глаза глядят в потолок.
После исчезновения Крапса нельзя определить, как долго его нет. Он скрылся – и Вадим погружен в бессрочное одиночество.
Даже дни, проведенные в психиатрической палате под опекой санитара-призрака, кажутся забавой в сравнении с этой титанической попыткой освободиться от неподвижности.
«Хомо, – звучит в ушах. – Вспомни, что я тебе сказал».
Он пытается что-то сообразить, но понимание приходит по одной песчинке в сто лет.
Фиолетовый потолок. Когда-то давно, в прошлой жизни, на его фоне возникло улыбающееся лицо. Сколько ещё впереди этого неподвижного безвременья? Будущее – сумрачно.
Когда-то давно…
– Фух… Фух… Фух…
Что это? Бамбуковое дыхание. Но ты не можешь дышать: твое тело превратилось в камень.
Значит, это всего лишь ложное ощущение. Можешь попытаться его воссоздать снова? Вперед, Вадим! Лети, как в Трифаре.
– Фух!..Пустота вокруг была непониманием. Но она изменилась, и это стало похожим на первое маленькое открытие.
Состояние контузии становится ясным: возможно, оно – всего-навсего проявление беспомощности.
Тебе придется признать собственное бессилие, свою неспособность двигаться привычным образом. И, когда ты это сделаешь, произойдут новые изменения.
