– Я славы желал… и власти… А потом, как тебя без чувств увидал – понял – ничего не хочу, только бы ты живой был… Пока ты в обмороке лежал – я все молитвы, какие знал, вспомнить успел… Я больше в полк не вернусь: страшно тебя одного оставлять…
– Как не вернешься? Тебя же искать будут?
– Пусть ищут. Я после сегодняшнего – ничей. Ни маменькин, ни батюшкин, ни государев… Только твой, Сережа… Уйду только если прогонишь меня, – Мишель поцеловал руку Сергея, улыбнулся, – прогонишь?
– Нет, милый. Рад бы… но не могу…
Сергей сказался больным: не выходил из дому и не велел никого пускать к себе. Мишелю казалось, что кроме него и Сережи во всем мире больше никого не было. И дни, и ночи принадлежали только им; сюртуки их форменные Сергей приказал отнести в чулан, чтобы не видеть. Наступило счастье, не отрывочное, украденное у службы, у дел, а полное, всеобъемлющее, грешное и великое.
– Сережа… – бормотал Мишель ночью, прижимаясь головою к груди друга. – Как я мог… Боже, как я мог подумать даже… вот так жить надобно… А в мире, на плацу, на людях – там смерть и жестокость. Не надобно мне сего, Сережа, не надобно… Верь мне…
– Я верю тебе, Миша, верю…
Сергей гладил его по спине, по плечам, по мокрому от слез лицу.
Через неделю пришло письмо от Матвея: папенька решил отметить свой день рождения в Хомутце и должен был объявиться со дня на день.
Сергей приказал Никите вытащить из чулана сюртук, надел его и отправился к Гебелю – просить отпуск. Тот согласился немедленно: последнее происшествие наделало много шуму в полку: Гебель чувствовал, что за его спиной идут весьма неприятные для него разговоры, а поручик Кузьмин открыто смотрел с такой ненавистью, что полковнику становилось дурно – того и гляди набросится с кулаками.
Отпросившись у Гебеля, Сергей тут же приказал закладывать лошадей.
Матвей не видел Сергея больше полугода, с тех пор, как в марте уехал из Киева. Безвылазно сидя в Хомутце, он занимался девочками: они болели, и присмотр был нужен ежечасный. Из села наняли кормилицу, дородную крестьянку; молоко ее шло детям на пользу. Вглядываясь в детские личики, так похожие на лицо Мишкино, он испытывал острую жалость к ним: в сущности, дети эти никому, кроме него, Матвея, были не нужны. И мать их, и Мишка даже и думать о них забыли, Сергей же помнил, справлялся о них – но, пока был не в отставке, помочь Матвею тоже ничем не мог. Девочек окрестили Анной и Елизаветой – сии имена были памятью о так рано покинувших их матери и старшей сестре.
Отец писал, что собирается в Хомутец с Ипполитом. Девятнадцатилетнего Польку, как называли его домашние, Матвей не видел больше года, с момента отъезда из Питера. Когда он думал о младшем брате, острая жалость пронзала сердце. В пятилетнем возрасте Полька в один миг потерял не только мать, но и любовь отца… Брат был уже почти взрослым, а Матвей все никак не мог забыть его обиженный детский плач и перепачканные в грязи пухлые ручки. Если б было можно – он забрал бы Польку к себе, в имение, но брат был рвался в военную службу…
В Хомутце Иван Матвеевич планировал задержаться на две недели, именины справить, соседей навестить. Матвей понимал и тайную цель поездки: папенька хотел проверить, как старший сын ведет хозяйство, рачителен ли, не производит ли ненужных трат.
Следовало заняться приготовлениями, надо было отправить куда-то девочек, денег не хватало ни на что, арендаторы жаловались на оскудение и обнищание, крестьяне – на неурожай из-за мокрого лета, староста – на лень и нерадивость мужиков. Каждый день приносил новые хлопоты, мелочные, глупые, но неизбежные, как осенний дождь. Матвей с нетерпением ждал брата, мечтая ему передоверить хотя бы заботу о девочках. Сперва он думал отправить их в деревню, вместе с кормилицей, но девочки часто болели и пребывание в крестьянском жилище, в скученности и нечистоте, могло оказаться для них роковым.
Увидев, что брат приехал не один, Матвей обрадовался.
– Хорошо, что приехал, – сказал он, пожимая руку Мишелю, – о дочерях твоих, кроме тебя сейчас позаботиться некому…
– Как они? – виновато спросил Мишель. Он на самом деле последнее время почти не вспоминал о девочках.
– Сейчас увидишь… Аннушка уже на ножки твердо встает, а у Элизы опухоль золотушная на коленке: к морю бы их свозить или на воды… – Матвей вздохнул, Мишель быстро переглянулся с другом.
– Когда папеньку ждешь? – спросил Сергей.
– Как бы не завтра приехал…
Аннушка и Элиза тихо и мелодично переговариваясь на своем младенческом языке играли в своей комнате под присмотром няньки. Более крепкая Аннушка, цепко ухватившись за ручку кресла тонкими, как у Мишеля пальчиками, встала на ножки и радостно рассмеялась. Матвей присел на корточки, позвал ее – она обернулась к нему.
– Видишь, Мишка – выросли твои дочки. Ну, решай, что делать с ними будем? Папенька их здесь видеть не должен – разговоров неприятных не оберешься…
– Увезти их надобно… Куда вот только? Может в Киев? Квартиру там нанять, устроить их…
Сергей молча кивнул. Матвей улыбнулся.
