Мишель долго раздумывал, прежде чем пойти в штаб. Сереже он мешать не хотел, понимал, что если нужен будет – позовет. Но грызла обида: Сережа не взял его с собою, решил один, сам возглавить мятеж, в то время как он, Мишель, все последние месяцы бредил
Раньше ежели и бывал Сережа им недоволен, то сие проходило быстро. Стоило только изобразить обиду, и друг сдавался, ибо боялся, что останется один. Зная за другом слабость эту, Мишель, ко стыду своему, нередко ею пользовался, добиваясь своего. Ныне понимал он, что с обидою предстоит справляться самому… Отчего так вышло – Мишель понять не мог. Для того-то он и хотел ныне увидеться с другом – чтобы задать ему этот единственный вопрос.
– Не ходи, – сказал ему Матвей, так же, как и он, бесцельно проводивший часы на квартире Сергея. – Добром поход твой не кончится. Ежели не хочет он видеть нас, не принуждай его.
Мишель не послушался, пошел, надеясь на чудо.
У входа в штаб ему преградил дорогу караульный.
– Пускать не велено, – отрезал он.
– Доложи: подпоручик Бестужев желает видеть господина подполковника.
Солдат по-прежнему стоял на месте.
– Не приказано беспокоить, их высокоблагородие заняты…
К двери подошли запыхавшиеся Щепилло и Кузьмин; в карманах у них Мишель разглядел толстые пачки денег.
– Прочь, щенок! – рявкнул Кузьмин.
Щепилло отодвинул Мишеля плечом и встал между ним и караульным.
– Как вы смеете?.. – жалобно спросил Мишель.
Кузьмин вытащил шпагу.
– Давай поговорим с тобою, подпоручик… Если хочешь.
– Идите отсюда, подпоручик! Идите! – Щепилло развернул Мишеля и толкнул его в спину, – вы в штатском платье, вам в штаб не положено. Идите!
– Откуда деньги? – спросил Сергей, когда Щепилло и Кузьмин вошли в канцелярию.
– От них… от жидов… – Кузьмин замялся. – Да ты не думай, мы не тронули их… Мы расписку дали. После победы революции нашей все заплатим, сполна.
Сергей смотрел на принесенные пачки денег, вспоминал Мишеля, Тизенгаузена, Лещинский лагерь. Тогда Сергей искренне думал, что деньги как-нибудь, да найдутся. Теперь же понял, что вопрос этот сам собою не решается.
Сергей представил, как Кузьмин и Щепилла договаривались с евреями. Кулак в зубы – и готов договор. Сергей этого не хотел, но… Солдаты ждали жалованья, начинался ропот, который мог привести к неповиновению. И оттого, говорил ему разум, следует взять принесенные деньги и сказать господам офицерам спасибо. Но, отвечало сердце, евреи тоже люди, собственность их так же неприкосновенна, как и любая другая… Но солдаты, ждущие жалованья, солдаты… Тем более, что Кузьмину – слава Богу – не пришла в голову мысль казначейство васильковское грабить, как Мишелю в Лещине…
– Ну, если с распискою, тогда хорошо. Благодарю вас за службу, господа. Ныне же раздайте деньги в роты. И позовите ко мне… – Сергей взял со стола ротное расписание, – прапорщика Мозалевского, старшим по караулам назначу его.
Двадцатидвухлетний прапорщик Александр Евтихьевич Мозалевский с виду был почти ребенок – а по сему никто в полку не помнил его мудреного отчества, все офицеры называли его запросто – Сашей. Впрочем, Мозалевский не обижался, понимая, что обращение по имени-отчеству надобно заслужить. И что заслуживать придется долго, ибо учиться ему не довелось. Отец его – бедный и скупой до крайности – не дал денег на учебу сына, в 17 лет отправил его в полк – чины выслуживать. Служил он уже пятый год, а выслужил только первый офицерский чин.
Придя утром в полковую канцелярию, Саша с удивлением услышал рассказ о происшествии в Трилесах. Самым удивительным для него оказалось, что происшествие сие учинено человеком, которого прапорщик привык не просто уважать – боготворить. Сначала чувство сие возникло в нем из подражания, ибо видел он, как относятся к Муравьеву-Апостолу другие офицеры. Потом подполковник обратил на него внимание, стал давать книги, беседовал с ним о загранице, о Франции…
Беседы были редкими, и оттого – вдвойне приятными: человек занятой, старший офицер, командир батальона уделял время ему, простому сельскому неучу. Подполковник Муравьев-Апостол всегда казался Саше верхом образованности, приличия, храбрости и рассудительности.
Выслушав мнения офицеров, перебранку с Роменским – которого Саша не любил за излишнюю и, как казалось ему, недостойную воина сентиментальность – он решил для себя не отставать от батальонного, не задавая ненужных вопросов…
Мозалевский вытянулся во фрунт.
Сергей почувствовал стыдливую жалость к нему.
Рыжий юноша, с веснушками и смешно оттопыренными ушами, всегда ловил каждое его слово – а Сергей едва помнил, как его зовут. Пару раз он дал Мозалевскому какие-то книги – ему самому, впрочем, давно не нужные. Еще дважды или трижды, выпивши, рассказал истории из жизни. Теперь Сергей собирался потребовать от рыжего юноши безоговорочной преданности…
Подполковник понимал, что пользоваться сей преданностью грешно.
Но отказываться от помощи прапорщика предводитель мятежа права не имел.
