Прапорщик удивленно посмотрел на генерала. Тяжелое золото эполет с царским вензелем. Увешанный орденами мундир. Слезы на глазах.
– Мне жаль вас, – повторил Щербатов. – Я не буду спрашивать, зачем вы здесь и к кому шли. Я это знаю. Но вы опоздали.
– Но… но ведь помочь можно и сейчас.
Прапорщик густо покраснел, поняв, что выдал себя.
– Нет, сейчас поздно. По тревоге поднят не только Киев. Против вас выступил корпус генерала Рота. Готова к выступлению вторая армия. Ваш полк окружен. Вам подполковник обречен…
Генерал тяжело опустился в кресло.
– Ваше сиятельство, – произнес Саша, – Может, еще не все потеряно. Может, Сергею Иванычу еще удастся…
Щербатов очнулся, глаза его мгновенно высохли. Он позвонил в колокольчик – и в комнату вошел полицейский конвой.
– Уведите, – бросил он небрежно. И, обращаясь к Саше, добавил: – Вам сделают формальный допрос. Советую отвечать чистосердечно и без малейшей утайки.
Полицейские, больно схватив прапорщика за плечи, вывели из генеральского кабинета.
Богатое село Мотовиловка приветствовало восставших. Погода по-прежнему была хороша, новогодняя ночь была теплой, почти весенней. Крупные звезды светили на небе, над ними безраздельно властвовала луна.
В эту ночь никто в Мотовиловке не спал: узнав о приближении мятежного полка, жители высыпали из домов, с любопытством разглядывали войско. Полковой квартирмейстер Антон Войнилович, совсем недавно определившийся в полк и горевший желанием заслужить доверенность Сергея, в полчаса определил солдатам и офицерам квартиры.
– Ваше высокоблагородие, господин подполковник, – сказал он Сергею после доклада об удаче с квартирами, – пан Руликовский, помещик здешний, просил вас пожаловать в гости к нему. Дом у него большой, просторный и чистый… Там вам спокойно будет.
Дом Руликовского стоял на крутом холме, у подножья которого блестел затянутый пруд. Холм был засажен фруктовыми деревьями: ветки их склонялись под тяжестью подтаявшего снега. Между деревьями, около дома, видны были очертания костела.
На крыльцо выбежал хозяин, пан Иосиф Руликовский. Сергей знал его и раньше: видел на балах в Киеве. «Либерал… Поляк… Крепкий еще, вон, как бегает…» – подумал Сергей.
Иось Бродский, корчмарь из Мотовиловки, никогда не знал, чего ждать от православных праздников – прибыли или погрома. Чаще все-таки получалась прибыль, но и неприятности тоже бывали: пьяный человек имеет право побушевать в свое удовольствие. Иось относился к таким вещам с пониманием. Как положено правоверному иудею, он напивался один раз в год, на Пурим, и тогда давал себе волю: ругал последними словами свою сварливую жену, пилившую его все остальные дни в году, плакал горькими слезами над участью своей бедной кривой дочки, потому что никак не мог найти ей подходящего мужа. А один раз, потеряв последние крохи разума, разбил тарелку из парадного сервиза.
После случая с тарелкой Иось думал, что прекрасно понимает всех пьяниц и умеет с ними обращаться.
Но то, что происходило новогодней ночью в его корчме, не было похоже ни на один праздник из тех, что ему довелось видеть ранее. Корчму заполонили солдаты. Пока они вели себя смирно, но разговоры у них были странные. Бродскому таких сроду слышать не приходилось:
– Веселись, душа! Теперь вольность!
– Константиново войско, говорят, под Бердичевым стоит…
– Царь Константин вольность объявил, а Николай назад отобрать хочет.
– Батальонного не выдадим!
– Слышь, а слышь? А поручик-то наш… того…
– Убег?
– А… такая…!
– Праздник слышь ты, сегодня, народ гуляет!
– Седня – вольность!
– Расшумелись… Тут сурьезное дело… поход зимний, а они… небось в 12-м не ходили…
– Тулупчик-то есть…
– Ростепель теперь, да ты не думай – завтра мороз будет… Я чую.
Пока солдаты платили исправно, требовали водки, кислой капусты на закуску, соленых огурцов. Корчмарь едва успевал доставлять требуемое, с тревогой замечая, что платят солдаты с каждым разом все неохотнее…
А разговоры в корчме становились все более и более странными. Настолько, что Иось, улучив свободную минуту, позвал жену и тихо велел ей упаковать и спрятать столовое серебро.
– Вольность… Я-то знаю, паря, че такое вольность… Я с Оренбурхской губернии… У нас Пугач гулял… Вот кто вольность понимал… Дал волю людишкам – все дозволял делать, чего душа пожелает… А кто несогласный – того – головой в петлю, да на виселицу! И пра-а-а-влно! Не иди поперек вольности!
– А моя б воля была… я в на штык нанизал бы… десяток панов, да десяток жидов…
– Ох, как же нехорошо это все пахнет, – бормотал про себя Иось, выкатывая солдатам очередной бочонок горилки, – ох, чем же это пахнет?!
– Водки давай! – пьяный солдат стукнул ладонью по столу.
– Извольте гроши платить, пан солдат, – вежливо попытался объяснить Бродский, втайне уповая на то, что сей странный праздник еще может закончиться хорошо.
– Нема грошей, жид, – ухмыльнулся солдат, – так давай! Вольность у нас!
Схватил Бродского за грудки, потряс маленько, оттолкнул. Иось отлетел к стене, сильно ударился локтем. Острая боль мгновенно освежила его историческую память:
– Понял я чем это пахнет! Хмельницким!
