Существует множество различных предметов одежды, которые должны носить рабыни, когда им разрешено одеться. Как правило, они короткие и открытые, немногим больше, чем пародии на одежду, то есть, это предметы одежды, подходящие для их униженного положения, положения имущества, находящихся в собственности животных. И во всех своих вариациях, такие предметы одежды ясно идентифицируют своих носительниц как рабынь. Однако вовсе не для того, чтобы не перепутать их со свободными женщинами, это сделано. В действительности, на континенте, попытка рабыни примерить на себя одежды свободной женщины может быть сочтена преступлением, заслуживающим смертной казни. Ни одна свободная женщина не поддержала бы такого, да и это просто не позволят свободные мужчины. Последним нравится видеть рабынь, одетых как рабыни. Раз уж они принадлежат, то почему мужчины не могут одевать их так, как они того пожелают, одевать так, чтобы это радовало мужской глаз, чтобы это доставляло им удовольствие? И девушка, как только она осознаёт, что она, действительно, рабыня, в чём ей очень помогают клеймо и ошейник, начинает наслаждаться такими вещами, получать удовольствие от своей открытости для мужских глаз, восхищаться откровенным, честным, бесстыдным выставлением напоказ, в котором у неё нет никакого выбора, и против которого она не смеет возразить, даже если она захочет это сделать. Как может женщина быть больше самой собой, ещё более радикально женщиной, чем будучи рабыней? Ненависть, которую испытывают свободные женщины к беспомощным рабыням стала притчей во языцех.
В данном случае интересно было то, что женщина, которую мы мельком видели в коридоре, пусть и босая, и полуголая была не в тунике, или не в чём-то из того, что было бы характерно для рабынь. Убегая от нас, она придерживала обёрнутую вокруг её тела ткань, которая, возможно, была обрывками некогда более совершенных аксессуаров.
— Всё же я думаю, что это была свободная женщина, — заявил Таджима.
— Она слишком плохо одета, — парировал Пертинакс.
— Даже не смотря на это, — не сдавался Таджима.
— Свободная она, или рабыня, — прервал я спорщиков, — она вполне может быть девкой-приманкой.
— Я так не думаю, — не поддержал меня Таджима.
— Давай не будем ставить свои жизни на кон в таком споре, — сказал я.
— Как бы то ни было, — вздохнул Пертинакс, — она всё равно теперь далеко.
— Рабынь держали в подвале, — сказал я. — А там где рабыни, там кольца, кандалы, конуры и клетки.
— Дворец покинут, — констатировал Пертинакс.
— Похоже, Ты прав, — согласился я. — Всё указывает именно на это.
В залах, комнатах и коридорах царило запустение. Пол был усыпан мусором и обломками, что было просто невероятных в жилье пани. Местами валялись свитки, некоторые порванные, другие обгорели и почернели от сажи.
Таджима поднял обугленную деревянную раму, с остатками картины, на которой угадывалась тонкая, живописная лесная сцена, с водоемом и журавлями.
— Варварство, — проворчал он.
— Ненависть зачастую слепа, — развёл я руками.
— Я не могу понять, почему дворец покинули, — признался Пертинакс.
— Его не могли вот так взять и просто покинуть, — сказал я. — Вон там лестница. Держите оружие наготове.
— Вы были правы, — сказала Таджима. — Здесь из держали.
— Но сейчас здесь пусто, — констатировал я.
Мы шли вдоль стены, из которой торчали рабские кольца, под каждым из которых лежала циновка и одеяло. Кое-где попадались миски с недоеденным рисом.
— Рабыни пропали, — подытожил Таджима.
— Думаешь, их освободили? — осведомился Пертинакс.
— Иногда Ты говоришь глупости, дружище, — усмехнулся я. — Их либо увели в другое место, как могли бы перегнать отару верров в новый загон, либо их украли.
— Украли? — удивлённо переспросил Пертинакс.
— Конечно, — кивнул я, — они же имущество, рабыни.
— Я понял, — хмыкнул Пертинакс.
— Для них это было не больше чем смена ошейников и хозяев, — добавил я.
— Превосходно, — улыбнулся Пертинакс.
На континенте есть известное высказывание: «Только дурак освободит рабскую девку». Во время частых войн, то и дело вспыхивающих между городами, с их чередованием побед и поражений, с чередой атак и отступлений, не редки ситуации, когда женщина, захваченная в одном городе и обычно порабощённая уже на следующий день своего плена, затем, в результате набега или очередной войны, попадает в руки мужчин её родного города. Никому даже в голову не придёт освободить её. Это было бы немыслимо. Любой может видеть отметину на её бедре и ошейник на её шее. Она испорчена для свободы. Её судьба оставаться той, кем она теперь является, то есть рабыней. Обычно, её ждёт продажа в другой город, если только кто-то, скажем, отвергнутый ею мужчина, прежде добивавшийся её благосклонности, не пожелает её купить.
— Все загоны, клетки и рабские ящики пусты, — сказал Таджима.
— И камеры тоже, — добавил Пертинакс. — Их двери приоткрыты.
— Стоп, — сказал я, — вон там одна дверь закрыта.
Таджима и Пертинакс поспешили к закрытой двери.
— Осторожно, — предупредил их я, — сначала загляните внутрь через смотровую щель.
