— Что это у тебя? — спросила Шана, переводя дыхание.
— Так… медицинское. Да ничего страшного, ты же видишь — попищало и перестало…
Он попробовал вернуться к поцелуям, но Шана закрыла его рот ладонью.
— Хорошо, — сказала она. — Я тебя научу. Только ты не обижайся, если я буду говорить что-то неприятное.
«Неприятное? Она думает, что может сказать мне что-то неприятное?»
— Во-первых, — девушка отогнула палец. — Не раскрывай так широко рот. Ты же не барракуду целуешь, а женщину. У нас маленькие рты. В основном. И… я не знаю, как другим, но мне, когда пытаются накрыть мой рот целиком, просто противно. И когда всасывают мой язык так, будто хотят его вырвать. Во-вторых. Я и в самом деле не знаю, от чего я могла бы испытать настоящее удовольствие. Но я точно знаю, что никак не работает. Например, тискать и сопеть — последнее дело. От этого всякое желание пропадает. В-третьих, тебе не говорили, какие у тебя сильные руки? Ран, грудь женщины — это не рычаги управления вельботом. Ее не надо сжимать изо всех сил. Ее нужно ласкать осторожно, и сжимать слегка. Да, примерно вот так. А теперь давай поиграем в игру: сначала я буду делать тебе то, что нравится мне. Это лучше, чем просто рассказывать. А потом наступит твоя очередь. А потом — наоборот — каждый будет делать то, что нравится другому.
— Тебе так учили?
— Да, — с некоторым вызовом сказала Шана. — Меня так учили.
— Хорошая наука, — улыбнулся Дик.
«Всяко лучше, чем выпускать ближним кишки и травить их газом…»
— Тогда ложись на спину, расслабляйся и запоминай…
Пусть это грех, подумал Дик. Но она одинока и я одинок. Никто не избавил нас от необходимости грешить — когда нам совсем не хотелось… Так пусть же никто не смеет нам пенять и на то, что мы добудем друг для друга немного радости, когда нам хочется…
…Значит, вот что ей нравится… Ха, мне это нравится тоже — значит, когда наступит моя очередь — просто повторить? Да пожалуй… Да, и это тоже… А-а, она же девушка, как повторить вот это? И вот это? Когда левиафаннеры трепались о женщинах, он уходил или просто старался не слушать, но успел узнать, что у них есть тоже какое-то особенное место, надо только поискать… Ох, нет. Не это…. Не сейчас…
Шана сначала испугалась и потрясла его за плечи:
— Эй, что это ты? Что с тобой?
Он не смог ответить. Она догадалась сама.
— Это ты смеешься, что ли?
— Д-да…
Она понаблюдала еще немного и сообщила:
— Лучше не делай этого на людях. Слишком на припадок похоже.
— Я… знаю…
— А что смешного-то? Ну, упал. Как упал, так и встанет. Продолжаем игру. Твоя очередь.
Прошло еще некоторое время. Дик чувствовал, как нарастает слабость, но ощущения — новые, удивительные — помогали ее преодолевать.
— Эй, ты просто повторяешь то, что делала я. А ты должен делать мне то, что нравится тебе самому.
— Мне это нравится. Честно. Я сам раньше не знал. Правда-правда, — он поднял загнутый мизинец. — Если я вру, пусть так и останется на всю жизнь.
Шана прыснула.
— А почему же тогда…
— А потому что вот, — он показал ей браслет. — Я так думаю. Я тебе не сказал. Наверное, зря. У меня с сердцем, оказывается, неважно. Туда попала какая-то зараза, ее нужно долго лечить, но чтобы оно не перенапрягалось, пока не вылечится, мне надели вот эту штуку. Если у меня пульс слишком частит — она что-то мне вливает, от чего понижается давление. Я сюда еле доплелся, потому что пришлось шариться по онсэнам из-за этого синоби, и я переволновался еще. Спал на ходу. Но ничего, как-то справился. А теперь…
Шана опять схватила подушку и врезала ему по уху.
— А теперь, — едко сказала она, — ты заматываешься в одеяло и ложишься в койку. Спать!
— Эй, это не значит, что я совсем ни на что не гожусь…
— Не с таким лицом.
— Да ты моего лица вообще не увидишь!
— Ты сам-то его видишь? — Шана выдернула ящик-хикидаси и, выхватив оттуда косметический набор, чуть ли не носом ткнула Дика в зеркало. — Ты же бледнеешь на глазах, будто тебя в отбеливатель макнули. Озабоченный придурок, почему ты сразу не сказал, что у тебя проблемы с сердцем? Ты думаешь, я обрадуюсь, если ты на мне помрешь? Да мне придется сразу вешаться!
— Извини, — слабость почему-то стала непереборимой. Голова стала клониться к земле, пришлось упереться локтями в колени. — Я опять ни о ком, кроме себя, не подумал… Сделай мне кофе, Шана. Некрепкий. Но очень сладкий.
