– К сожалению, суета не дает мне спокойно потрудиться над достойными Гете строчками. Вечером напишу ему ответ в прозе, изливаясь в благодарностях за письмо. Принесу тысячи извинений за то, что не в силах ответить иначе, но это лучше, чем писать никчемные стихотворения. Я напишу о путешествии в Грецию, и, надеюсь, он простит меня.
Уже ночью Джордж сел за письма. Он хотел успеть отправить их из Ливорно. Первое было адресовано Терезе.
– Много написать не получилось, – днем следующего дня, вздохнув, сказал Байрон Эдварду. – Когда-то я писал длинные письма матери и, конечно, любимой сестре Августе. Прекрасная переписка у нас идет с Вальтером Скоттом. Почему же я неспособен написать любимой женщине, Трелони? Почему я не нахожу слов? Я всего лишь заверил ее в своей неизменной любви и поставил точку. Нет, неправда. Еще указал, что и тысячи слов не хватит выразить мои чувства к ней, – он опять вздохнул.
– О! Женщине этого будет вполне достаточно! – заверил друга Трелони. – Поверьте, им нравится слушать долгие заверения в вечной и пылкой любви, но в крайнем случае они вполне готовы довольствоваться и более краткими фразами. Графиня будет безмерно счастлива получить от вас весточку. Кстати, вы написали, что здоровы? Она всегда очень волнуется по поводу состояния вашего здоровья.
– Да, мой друг. Пожалуй, я не был так краток, как полагал в начале беседы. Кроме заверений в любви и верности я действительно написал, что все мы пребываем в полном здравии. Надеюсь, это короткое письмо сделает ее чуть счастливее. Гете я написал раз в десять больше, но не более осмысленно. Рассыпался в благодарностях, искренне почитая за честь получить от него послание. Потом кратко описал цель своего путешествия и обещал, при благоприятных условиях, по возвращении из Греции посетить его в качестве преданного почитателя, – Байрон стоял, опираясь о борт корабля. Выглядел он не в пример последним месяцам жизнерадостным и бодрым. Даже чрезмерная худоба меньше бросалась в глаза.
Долго беседовать не получилось: на корабль пожаловали два грека, которых Байрон обещал взять с собой, и господин Гамильтон Браун, шотландский джентльмен, также направлявшийся в Грецию. Брауна Джордж лично не знал, но переписывался с ним некоторое время и потому предоставил шотландцу место на «Геркулесе». В тот же день пришли рекомендательные письма от проживавшего в Пизе греческого епископа. Отец Игнатий благодарил лорда за оказываемую поддержку и настоятельно советовал членам правительства принять его со всяческими почестями. Дольше задерживаться в Ливорно не имело смысла. Оставалось лишь решить, куда направлять корабль: на Закинф или на Кефалонию.
– Господин Блэкьер, настойчиво просивший меня ускорить приезд в Грецию и чьи инструкции я ожидал с таким нетерпением, собирается отбыть в Англию, – сообщил вечером второго дня Байрон своим товарищам. – Подобный шаг мне не совсем понятен. Однако менять наши планы я не намерен. Завтра мы выходим в море.
Возражений не последовало. В конце концов, кроме Блэкьера был целый ряд других лиц, к которым Байрон мог обратиться. По слухам, действия нового греческого правительства были направлены на объединение страны в войне против турков, что вселяло надежду на благоприятный исход всего предприятия. Люди разошлись по каютам, но Байрон, никогда не ложившийся рано, вновь вышел на палубу. Над головой уже рассыпались звезды. В конце июля на безоблачном небе они мерцали ярко и, казалось, находились очень близко к земле.
– Любуетесь, дорогой Джордж? – Трелони, также не имевший привычки ложиться до полуночи, присоединился к Байрону и задрал голову к небу.
– В это время небо выглядит, как расшитый звездами занавес, не правда ли? Будто в театре. Сейчас его откроют, и мы увидим спектакль, разыгрываемый самим Господом Богом, – Джордж растер ладонью затекшую шею. – Но подобного никогда не происходит. Под утро занавес меняют. Звезды и луна исчезают, а на их месте возникают солнце и облака. И в жизни мы постоянно ждем чего-то, открытия каких-то тайн. Думаем, завтра наступит, и наконец перед нами раскроется смысл бытия, на нас снизойдет озарение, и мы поймем, что нас ожидает впереди.
Не опуская головы, Трелони ответил:
– Совершенно точное замечание, дорогой Джордж. Сколько раз я всматривался в небо, желая разглядеть за звездами то место, где прячется от людских глаз Бог. Посмотрите, звезды нам подмигивают: то ли насмехаются, то ли приветствуют…
– Бога следует искать внутри собственной души. Если его там нет, не найдете нигде – ни на небе, ни на земле, – Байрон надел плащ, до того висевший у него на руке. – Холодает. Ночью на море всегда прохладно. Говорите, мой друг, звезды подмигивают нам? И правда, – он опять посмотрел наверх. – Но они не согревают нас своим светом, как та женщина, которая способна кружить головы, но не имеет тепла, которое согрело бы душу и сердце.
– Вам встречались иные? – спросил Трелони. – На мой взгляд, они все таковы: далекие звезды с неба, которыми можно любоваться лишь ночами.
