– Идите вперед, там на лавочке – парочка. Занимается любовью… Прогоните голубков и идите в глубь парка по аллее. Я вас догоню.
– И как же мы их прогоним? – спросил капитан Прошкин. – Мы же не полиция нравов.
– Полиция нравов в таком виде… – растянул в улыбке губы прапорщик Сазонов.
Атмосфера веселья, теплый тихоокеанский воздух, наполненный ароматами экзотических цветов, и небольшая доза алкоголя действовали на прапорщика и капитана умиротворяюще.
– Как хотите. Но чтобы через минуту духу тех двоих на скамейке не было, – отрезал майор Лавров.
– Слушаюсь, – разом прошептали Илья и Ростислав. Они наконец взяли себя в руки.
– У меня есть идея, – сказал Сазонов, – изображаем вдрызг пьяных.
Шатаясь, русские десантники в обнимку подошли к скамейке. Ростислав громко икнул. Девица, тихо ойкнув, вскочила с колен, при этом быстро оправила форменную рубашку американца, затем присела на скамейку, плотно прижавшись к плечу матроса. Она с удивлением, как ни в чем не бывало, захлопала длинными ресницами, мерцающими в полумраке из-за большого слоя туши с блестками.
– Сорри, сорри, – промычали пьяным голосом «десантники-хиппари».
И вдруг прапорщик Сазонов неуклюже выскользнул из объятий своего товарища, завалился на скамейку как раз там, где находилась девица. В горле Ростислава заклокотало. Со стороны казалось, что перепивший хиппи сейчас начнет блевать и все недавно выпитое и съеденное им вырвется наружу прямо на испуганную азиатку.
Она вскрикнула, вскочила, потянула матроса за собой. Тот, сморщив нос, устремился за ней, придерживая одной рукой спадающие штаны.
Ростислав еще некоторое время для правдоподобности похрипел, затем медленно поднялся. Капитан Прошкин снова приобнял его, и нетвердым шагом друзья-товарищи пошли по аллее. Даже если кто-нибудь и увидел эту сцену, вряд ли она его удивила. В парке выпивших и перепивших было немало.
Батяня подождал пару минут и, как очень уставший турист, опустился на скамейку. Теперь его руки нащупали бумагу, приклеенную к низу доски, служащей для сидения. Ее-то, ловко кувыркнувшись под скамейкой, и прилепил мальчуган. Батяня сунул записку в карман и пошел догонять капитана и прапорщика.
Он догнал их, когда аллея перешла в узкую тропинку между деревьями, обвитыми лианами. Здесь территория парка заканчивалась и начиналась неухоженная местность. На земле, от которой несло сыростью и гнилью, валялись пачки из-под сигарет, разорванные пакетики от презервативов, жвачки, рассыпанные чипсы, пустые бутылки и брошенный шлепанец.
Батяня раскрыл записку и в свете полной луны пробежал по ней глазами.
– Короче, завтра будет встреча с надежным человеком, – сообщил он. – Но я пойду один.
– Товарищ майор, надо бы подстраховаться, – предложил капитан Прошкин. – Встречайся один, но мы будем неподалеку.
– Нет, – оборвал майор Лавров. – На встречу я иду без вас! Ну-ка, чиркни зажигалкой.
Илья начал шарить по карманам, но Ростислав уже вытащил из шорт зажигалку и крутанул колесиком. Вспыхнул голубой огонек. Батяня подставил к нему уголок записки, бумага загорелась.
– А теперь идем отсюда, – сказал Лавров после того, как послание сгорело.
На выходе из парка российские десантники заметили круглосуточный магазинчик.
– Слушай, Ростислав, сгоняй-ка и купи мне пачку тонких сигарет – «гвоздиков» и еще зажигалку, чтобы у тебя не забирать.
– Так ты же не куришь, Андрей, – заметил Прошкин.
– Выполнять приказ надо не щадя своего здоровья, – ответил Батяня. – Если требуется закурить – закурю.
Через пару минут Сазонов вернулся:
– Там из тонких только дамские были, «Гламур» называются. Потянет?
– Черт с тобой, давай сюда свой «Гламур», – согласился майор.
В островной тюрьме воскресенье выходной день. Католик Фернандес Чуймончо – начальник тюрьмы – был человек набожным. Свои личные средства, правда, немного, он передал на строительство часовни на территории вверенного ему властями Филиппин пенитенциарного заведения. Поэтому, как и велел Господь, заключенные, дабы исправиться, должны были молиться и веселиться. А традиционное таскание балок отменялось.
С самого утра всех сидельцев гнали на католическую службу в тесное строение с остроконечной башенкой и деревянным крестом. И никого не интересовало, что, например, китайцы и вьетнамцы – буддисты, выходцы из Бангладеш и Малайзии – мусульмане, индусы – индуисты. Охранникам было наплевать, что у русского Дмитрия Харлампиева на спине наколот православный многокупольный храм, что Рождественский признавался, что он «протестант» и ему надо молиться в кирке.
Всех заключенных, словно в сарай, загоняли в это строение, которое Фернандес называл храмом господним.
Там вел мессу специально приезжавший на остров пастырь отец Гарсия Эрнанес. Он был добродушным стариком-испанцем и верил, что приносит облегчение душам узников. «Бог любит всех», – говорил он. Священник вел службу на латыни, и никто его не понимал. Однако это отца Эрнанеса совершенно не смущало: священный язык мог «резонировать» с душой грешника и без понимания отдельных слов.
