В Москве у меня редкий день обходился без встреч с представителями дипкорпуса, чаще всего это были послы Ирака, Кувейта, США, Великобритании, Франции, Китая, Ирана, Турции. Отнюдь нередкими гостями были также послы Германии, Италии, Индии, Югославии (эта страна председательствовала в Движении неприсоединения), практически всех арабских государств и стран, входивших в Совет Безопасности. Регулярно проводились брифинги для групп послов, подбиравшихся по тому или иному признаку (европейские, африканские и т.д.). Просьб о приеме порой бывало так много, что я не мог удовлетворить все заявки. Тогда, особенно если дело было срочное, послов принимали другие заместители министра иностранных дел СССР; чаще всего это приходилось делать Владимиру Федоровичу Петровскому. Ему это было тем более с руки, ибо он курировал участие СССР в ООН и других международных организациях и был в курсе всех событий, развертывавшихся вокруг кувейтского кризиса в Совете Безопасности и на сессии Генеральной ассамблеи ООН. Многие контакты замыкались на руководство Управления стран Ближнего Востока и стран Северной Африки (УБВСА), прежде всего на его начальника Василия Ивановича Колотушу, его первого заместителя Анатолия Ивановича Филева, других заместителей начальника и руководителей отделов. Работы хватало всем.
Но в первую очередь кувейтским кризисом очень много приходилось заниматься самому Эдуарду Амвросиевичу. Основной груз работы тащил именно он. Мы же по мере сил и возможностей ему помогали. Министр часто брал решения на себя, что очень упрощало и ускоряло дело, но по наиболее крупным, принципиальным вопросам, как и положено, направлял предложения и соображения министерства президенту СССР либо обговаривал их с ним по телефону. Готовились такие материалы, как правило, в УБВСА, реже силами нескольких подразделений МИДа. Затем они обсуждались, корректировались с моим участием, после чего представлялись министру. Если вопрос требовал межведомственных согласований, то чаще это делалось на моем уровне. Последнее слово оставалось, естественно, за министром или президентом.
Если предстояли переговоры с кем либо из министров иностранных дел или других высокопоставленных гостей, то готовили соответствующие памятки, проекты совместных заявлений, сообщений для печати и т.д. Поскольку М.С.Горбачеву и Э.А.Шеварднадзе затрагивать кувейтский кризис с визитерами приходилось все чаще, то скоро все базовые элементы как нашей позиции, так и обстановки вокруг кризиса оказались у них, как говорится, на кончиках пальцев. Это сильно облегчало наше положение, поскольку уже не требовалось готовить каждый раз объемистые материалы от «а» до «я». Достаточно было выделять лишь появившиеся новые моменты или интересные обстоятельства, указать на специфику политики конкретного государства, сообщить сведения о тех, с кем предстоит вести переговоры.
Хорошее рабочее взаимодействие с аппаратом президента СССР (в данном случае теми, через кого проходили бумаги по кувейтскому кризису, а это были А.Черняев и В.Гусенков) помогало быстрому решению вопросов. В своих мемуарах А.С.Черняев упоминает, что находился со мной в повседневном контакте. Это чаще всего так и было. Особенно на заключительной стадии кризиса, когда особенно возросло значение быстрого взаимообмена информацией о происходящем, но бывали и сбои, когда Кремль по каким-то причинам действовал сам по себе, ставя МИД об этом в известность постфактум, либо вовсе не информируя.
С Э.А.Шеварднадзе мне работалось легко. Если он доверял, то предпочитал не стеснять свободу действий подчиненных, а, напротив, хотел, чтобы его заместители самостоятельно и быстро решали вопросы в пределах своей компетенции, но и не забывали по наиболее существенным своевременно ставить его в известность, а принципиальные вещи – согласовывать. Не будучи по своей природе ни мелочным, ни придирчивым и не дергая по пустякам, он был вместе с тем весьма требовательным руководителем во всем, что касалось точности и достоверности, учета всех обстоятельств и оперативности при подготовке документов и своевременного и инициативного упреждения событий и реагирования на них. Мне казалось, что у него самого шел непрерывный активный мыслительный процесс поиска различных вариантов действий и решений. В те полгода кувейтского кризиса, когда МИД возглавлялся Э.А.Шеварднадзе, редкий день обходился без встречи с ним или его звонка, или даже нескольких телефонных разговоров, когда он высказывал те или иные соображения, связанные с кризисом (а разных аспектов у кризиса было много, так что в темах недостатка не было). Эдуард Амвросиевич, как правило, не придавал своей мысли форму указания; чаще интересовался мнением, причем к аргументам был восприимчив и не раздражался, если ему приходилось выслушивать в ответ сомнения или даже несогласие, но если мысль встречала поддержку, то можно было услышать и упрек: ну что же вы сами мне это до сих пор не предложили?! Так он стимулировал работу своих сотрудников.
