Шеварднадзе, как правило, не проводил многолюдных и долгих совещаний. Они бы и не соответствовали его деловому стилю и крайне напряженному графику работы. Предпочтение отдавалось коротким обсуждениям совершенно конкретных вопросов, на которые приглашались те, кто владел материалом, мог дать толковый совет или кому предстояло выполнять то или иное поручение, Эдуард Амвросиевич избегал, насколько это возможно, спонтанных решений и как думающий человек не был чужд колебаний, когда предстояло определять позицию по особо важному вопросу. Взвешивая «за» и «против», прикидывая разные варианты, он размышлял сам и привлекал к этому процессу сотрудников аппарата. Советовался и на стороне. При всем этом у него был свой взгляд на вещи, определявшийся его убеждениями и принципами, и способность действовать решительно, твердо и быстро.
Неоднократно тема кувейтского кризиса фигурировала на так называемых «понедельничных» совещаниях – своего рода планерках, которые министр проводил раз в неделю с участием своих заместителей, помощников министра С.П.Тарасенко и Т.Г.Степанова и руководителя своего секретариата И.С.Иванова. На них обсуждались как текущие, так и перспективные вопросы, ход подготовки к визитам и переговорам, решались организационные дела. Обстановка на этих совещаниях была демократичная. Каждый мог выдвинуть на коллективное обсуждение любой волновавший его вопрос.
В мемуарах Бейкера я с удивлением прочел о том, что Шеварднадзе «месяцами сражался» с арабистами своего министерства и даже «находился под их неимоверным давлением».14 Вот уж чушь несусветная! Во-первых, такого не могло быть просто в силу непререкаемых властных полномочий министра (времена были хоть перестроечные, но советские, а МИД всегда отличала высочайшая исполнительская дисциплина; да и натура у Шеварднадзе была не та, чтобы сносить давление с чьей бы то ни было стороны). Во-вторых, Эдуард Амвросиевич пользовался и как политик, и как руководитель, и как человек большим авторитетом у сотрудников МИД СССР, и наши арабисты не были здесь исключением. И в-третьих, между Шеварднадзе, мною как его заместителем, отвечавшим за арабское направление, и сотрудниками Управления стран Ближнего Востока и Северной Африки МИДа, где трудились арабисты, не было расхождений в том, какая у Советского Союза должна быть политика по отношению к кувейтскому кризису и Багдаду как его виновнику. Так что сражаться министру в подведомственном ему учреждении было и не с кем и не за чем. У Шеварднадзе были оппоненты в Москве, но не в МИДе.
Бейкер гуртом зачисляет мидовских арабистов в ряды «консерваторов», называет их то «патронами» Саддама Хусейна, то его «апологетами», то его «друзьями», то теми, кто «симпатизирует» иракскому президенту.15 В действительности мидовские арабисты не были ни первыми, ни вторыми, ни третьими. Напротив, у мидовцев было весьма критическое отношение и к самому Саддаму Хусейну, и к его режиму (уж я-то это знаю), но при этом ни Шеварднадзе, ни его сотрудники никогда не ставили знак равенства между Ираком как страной и Саддамом Хусейном, между иракским народом и стоящим над ним режимом, который – и мы это хорошо знали – запятнал себя многими неблаговидными делами. МИД СССР при этом не мог не учитывать и не отстаивать национальные интересы своей страны на Ближнем и Среднем Востоке. А поскольку они не были никогда тождественны интересам США в этом регионе, то была и разница в подходах Советского Союза и Соединенных Штатов к тем или иным аспектам кувейтского кризиса, особенно к путям его преодоления. Москва вела свою линию, которая не устраивала Вашингтон в той мере, как это ему хотелось. Самостоятельность Москвы в ближневосточных делах, необходимость для Вашингтона с этим считаться, искать взаимоприемлемые решения – вот что вызывало головную боль у госсекретаря США. Отсюда, надо полагать и выплеснутое госсекретарем раздражение по поводу мидовских арабистов. Думаю, им «досталось» еще и потому, что Бейкер без всяких к тому оснований отнес к их числу Е.М.Примакова, назвав его в своих мемуарах «ведущим мидовским арабистом».16 У госсекретаря свои счеты с Евгением Максимовичем, которые он сводит задним числом на страницах своей книги, но это уже совсем другая история. А пока Э.А.Шеварднадзе не ушел в отставку с поста министра, Е.М.Примаков прямого отношения к МИДу не имел и, если влиял на политику Кремля в кувейтском кризисе (а это было), то только благодаря своим отношениям с М.С.Горбачевым, а не через МИД. Последнее не значит, что Евгений Максимович не поддерживал личных отношений с отдельными мидовскими работниками, но на служебных делах это не сказывалось.
