– Как христианский священнослужитель, сэр, вы обязаны были пресечь эти нападки, внушенные гнусной злобой. Мои недоброжелатели рады поверить любому поклепу, который возводят на меня досужие языки. Они готовы осудить меня со всей жестокостью. Но если злословие, жертвой коего я сделался, обличает меня в преступных деяниях, – тут Булстрод так возвысил голос и заговорил с такой горечью, что, казалось, он кричит, – кто должен стать моим обличителем? Ведь не люди, чей образ жизни противен христианскому, мало того, возмутителен… люди, сами пользующиеся низменными средствами, люди, погрязшие в интриганстве, каждый на своем поприще, люди, чьи доходы расточаются на сладострастные удовольствия в то время, как свои я предназначил для достижения самых высоких целей в этой жизни и ради жизни грядущей.
Упоминание об интриганстве вызвало грозный гул, в котором слышались и ропот, и шиканье, и тотчас четверо вскочили на ноги: мистер Хоули, мистер Толлер, мистер Чичли и мистер Хекбат. Но мистер Хоули, чей гнев загорелся стремительнее, опередил остальных:
– Если вы намекаете на меня, сэр, благоволите проверить, как я действую на своем поприще. Что до христианского образа жизни, я отвергаю ваше ханжеское, сладкоречивое христианство. А что касается того, как я употребляю свой доход, то не в моих правилах заниматься скупкой краденого и присваивать чужое наследство, с целью упрочить веру и прослыть святым Брюзгой. В вопросах совести я не беру на себя роль судьи, в моем распоряжении нет мерок настолько точных, чтобы оценивать ваши поступки, сэр. И я снова призываю вас, сэр, либо дать удовлетворительное объяснение относительно скандальных слухов по вашему адресу, либо отказаться от должностей, на которых мы впредь не желаем с вами сотрудничать. Да, сэр, мы не желаем впредь терпеть в своей среде человека, чья репутация не очищена от грязи, нанесенной не только молвой, но и учиненными вами в последнее время действиями.
– Позвольте мне, мистер Хоули, – сказал председатель.
Мистер Хоули, еще не остыв от гнева, полусердито поклонился и сел, сунув руки глубоко в карманы.
– Мистер Булстрод, на мой взгляд, едва ли желательно продолжать наш сегодняшний спор, – обратился мистер Тизигер к дрожащему, смертельно-бледному банкиру. – Я присоединяюсь к выраженному мистером Хоули общему мнению, что, как христианину, вам, буде возможно, непременно следует очистить себя от злосчастной клеветы. Я окажу вам в этом всяческое содействие. Но должен сказать, ваша нынешняя позиция находится в прискорбном противоречии с теми началами, с которыми вы стремитесь отождествить себя и честь которых я обязан охранять. Как ваш священник и как человек, уповающий, что вы вернете себе уважение сограждан, я вам советую сейчас покинуть зал и не мешать нам заниматься делом.
После минутного колебания Булстрод взял шляпу и медленно встал, но тут же пошатнулся, судорожно уцепившись за стул. Лидгейт понял, что у него не хватит сил выйти без посторонней помощи. Как он должен был поступить? Он не мог допустить, чтобы в двух шагах от него человек рухнул на пол. Он встал, взял Булстрода под руку и, поддерживая, вывел из зала. Но хотя его поступок был вызван только состраданием и жалостью, он испытывал в этот момент невыразимую горечь. Казалось, он открыто подтверждал свой сговор с Булстродом, как раз тогда, когда он понял, как выглядит в глазах окружающих его роль. Сейчас он осознал, что этот человек, который трепеща цеплялся за его руку, дал ему тысячу фунтов подкупа и злонамеренно нарушил его указания, ухаживая за больным. Вывод напрашивался сам собой: все в городе знают о займе, считают его подкупом и не сомневаются, что Лидгейт его сознательно принял.
Бедняга Лидгейт, терзаемый этим ужасным открытием, тем не менее почувствовал себя обязанным проводить Булстрода в банк, послать за его каретой и отвезти домой.
Тем временем в ратуше торопливо покончили с делом, ради которого собрались, и, разбившись кучками, принялись оживленно судачить о Булстроде и… Лидгейте.
Мистер Брук, до которого ранее долетали только туманные недомолвки, сожалел, что «допустил излишнюю короткость» с Булстродом, и, беседуя с мистером Фербратером, посочувствовал Лидгейту, попавшему в двусмысленное положение. Мистер Фербратер собирался идти в Лоуик пешком.
– Садитесь в мою карету, – сказал мистер Брук. – Я еду к миссис Кейсобон. Вчера вечером она должна была вернуться из Йоркшира. Она рада будет со мной повидаться, знаете ли.
По дороге благожелательный мистер Брук выразил надежду, что Лидгейт не сделал ничего предосудительного… такой незаурядный молодой человек, мистер Брук это сразу заметил, когда тот явился к нему с рекомендательным письмом от своего дяди, сэра Годвина. Глубоко опечаленный мистер Фербратер не сказал почти ни слова. Он знал: человек слаб, и нельзя с уверенностью утверждать, как низко мог пасть Лидгейт, стремясь избавиться от унизительных долгов.
Когда карета подъехала к воротам, Доротея, гулявшая в это время в парке, подошла встретить гостей.
