– Ну-с, моя милая, – сказал мистер Брук. – А мы только что были на собрании в ратуше, обсуждали, знаешь ли, санитарные предупредительные меры.
– Там был и мистер Лидгейт? – спросила Доротея. Оживленная, полная сил, она стояла с непокрытой головой, озаренная сверкающим светом апрельского солнца. – Мне необходимо встретиться с ним и подробно обсудить все, что касается больницы. Мы так условились с мистером Булстродом.
– Ах, моя милая, – со вздохом сказал мистер Брук, – мы привезли дурные вести, дурные вести, знаешь ли.
Провожая мистера Фербратера домой, они прошли к калитке, которая вела на кладбище, и по дороге Доротея узнала о беде, постигшей Лидгейта.
Она слушала с глубоким интересом, раза два спросила о подробностях, касавшихся Лидгейта, и о том, какое впечатление он на них произвел. Помедлив несколько мгновений у калитки, она с жаром обратилась к мистеру Фербратеру:
– Вы ведь не верите, что мистер Лидгейт способен на подлость. И я не верю. Так давайте же узнаем истину и защитим его от клеветы!
Благородный порыв Доротеи, загоревшейся желанием оградить Лидгейта от подозрений в том, что он дал себя подкупить, неожиданно наткнулся на препятствие: мистер Фербратер сумел ее убедить, как непросто что-то предпринять в подобном положении.
– Дело очень щекотливое, – говорил он. – С чего начать расспросы? Можно либо пойти официальным путем, обратившись к судебным властям, либо – неофициальным, иными словами – поговорить с самим Лидгейтом. Первый путь ненадежен – об этой истории ничего не известно точно, иначе им воспользовался бы Хоули. Разговаривать же на эту тему с Лидгейтом я, право, не решусь. Он может это воспринять как смертельное оскорбление. Я неоднократно убеждался, как трудно говорить с ним о его личных делах. К тому же следовало бы заранее знать, что именно он сделал, в противном случае нельзя предугадать исход беседы.
– Я уверена, что ничего предосудительного он не сделал. Люди всегда оказываются лучше, чем полагают их ближние, – возразила Доротея.
За последние два года ей пришлось многое пережить, и одним из главных итогов явилась горячая убежденность: нельзя судить о людях предвзято. Впервые за все время их знакомства она почувствовала досаду на Фербратера. Как можно осторожничать и думать о последствиях, как можно не верить в торжество справедливости и добра, когда искренность и пыл – залог успеха. Два дня спустя священник, дядюшка и Четтемы обедали у Доротеи, и когда слуги принесли десерт и вышли, а мистер Брук, покачивая головой, погрузился в дремоту, Доротея с прежней горячностью вернулась к тому же предмету.
– Мистер Лидгейт, конечно, поймет, что, услышав о нем клевету, его друзья немедленно пожелали его защитить. Для чего же мы живем, если не для того, чтобы облегчать друг другу жизнь? Я не могу быть равнодушной к горестям человека, который в моих горестях помог мне советом и ухаживал за мной, когда я заболела.
Голос и манера Доротеи были ничуть не менее решительны, чем три года назад, когда она хозяйничала за столом у дяди, а житейский опыт дал ей еще больше оснований с убежденностью высказывать свое мнение. Но сэр Джеймс Четтем уже не выступал в роли покорного и робкого вздыхателя; сейчас это был заботливый зять, искренне восхищенный свояченицей, но неустанно следящий за тем, чтобы она не стала жертвой новой ошибки, столь же пагубной, как брак с Кейсобоном. Он улыбался реже, а фразу «совершенно верно» употреблял гораздо чаще для того, чтобы предварить ею возражение, а не согласие, как в ту пору, когда был холостяком. Доротея с удивлением увидела, что ей требуется вся ее решимость, чтобы противостоять ему, в особенности потому, что он и впрямь являлся ее добрым другом. Возразил он и сейчас.
– Но, Доротея, – произнес он с укором, – как можно вмешиваться таким образом в чужие дела? Лидгейт, вероятно, знает, во всяком случае вскоре узнает, что говорят о нем в городе. Если он ни в чем не виноват, то оправдается. Но должен сделать это сам.
– Я думаю, друзьям его следует дождаться удобного случая, – вставил мистер Фербратер. – Вполне возможно… я сам не раз поддавался слабости и потому могу себе представить, что даже человек благородный, а Лидгейт несомненно таков, способен принять деньги, нечто вроде платы за молчание о давно миновавших событиях. Да, я могу себе представить, что он это сделал, если он измучен гнетом житейских неурядиц, а его обстоятельства были и впрямь нелегки. Что он способен на худшее, я не поверю, разве только мне представят неопровержимые доказательства. Но есть проступки, которые неминуемо влекут за собой тягчайшие последствия, их всегда можно объявить преступлением, и человек не в силах оправдаться, хотя знает, что невиновен.
