В своем дневнике Каманин осуждал именно то, что практиковал в своей повседневной работе. Он являлся редактором и неофициальным цензором популярных публикаций о космосе. Когда Терешкова пожаловалась ему, что в написанной за нее автобиографии многое приукрашено, Каманин признал, что журналист следовал стереотипам и допустил немало расхождений с реальностью, но заключил, что вносить правки уже поздно, поскольку книга должна успеть выйти к третьей годовщине полета Гагарина. В частном порядке он сожалел о банальностях в литературе о космонавтах, отмечая, что «самое интересное в нашей космонавтике строго засекречено». Он возражал против официального запрета на публичные сообщения о сбоях оборудования и экстренных ситуациях во время полетов – запрета, за выполнением которого сам же должен был следить: «Этими ограничениями мы сами себя обкрадываем, создавая у людей впечатление „необыкновенной легкости“ и почти полной безопасности длительных полетов в космосе. На самом деле такие полеты очень трудны и опасны для космонавтов, и не только в физическом, но и в психологическом отношении». Каманин сознавал, что стирание негативных моментов из культурной памяти порождает мифы, создающие фундаментально неверное впечатление о космической программе. При этом он сам же не одобрял публичное выражение спорных точек зрения на освоение космоса. К примеру, Каманин отказался стать консультантом фильма Андрея Тарковского «Солярис», поскольку, по его словам, «подобная фантастика… не может увлекать – она принижает достоинство человека и чернит перспективы существования цивилизации»131.
Хотя такие настроения не приводили к активному противостоянию советскому режиму, они служили индикатором неповиновения среди тех самых групп, которые, как считалось, были опорой советского государства,– среди военных и работников оборонной промышленности. Космические инженеры культивировали собственные контрвоспоминания. Устав от постоянного беспорядка из-за бесконечных хрущевских реорганизаций структур управления экономикой, они начали ностальгировать по «железной дисциплине» сталинского времени как надежной основе мощного промышленного развития132.
Обмениваясь личными воспоминаниями о сталинском времени, инженеры произвели на свет миф о «золотом веке» советского ракетостроения. На самом деле в конце 1940-х годов высокопоставленные руководители оборонной промышленности точно так же жаловались на нехватку ресурсов и нерациональное управление133. Несмотря на это, контрвоспоминание о сталинском времени как периоде жесткого управления, строгой дисциплины и личной ответственности стало неотъемлемой частью профессиональной культуры советского ракетостроения.
У космонавтов, чью частную жизнь военное начальство контролировало почти так же жестко, как публичный образ, было мало возможностей культивировать собственные личные воспоминания. Однако они особо ценили именно те моменты своей жизни, которые оставались нетронутыми публичностью. Когда Юрий Гагарин захотел подарить матери свою фотографию, он не выбрал один из тех знаменитых снимков, что наводняли медиа по всему миру, а попросил копию фото, сделанного фотографом во время их случайной встречи в 1960 году, еще до полета в космос и мировой славы134.
Пока космонавты и космические инженеры частным образом культивировали свои контрвоспоминания, на границах публичного дискурса начали возникать альтернативные репрезентации космической эпохи через слухи, анекдоты и письма читателей в газеты и журналы. С упадком мифа о космонавтах в конце 1960-х годов триумфальный тон официальных сообщений, не изменившийся со времен полета Гагарина, начал звучать слишком патетично. После смерти Королева и гибели Гагарина распространилось циничное отношение к официальным сообщениям. Люди совершенно не доверяли туманным официальным заявлениям о причинах крушения самолета первого космонавта; зачастую куда большим доверием пользовались невероятные слухи о якобы алкогольном опьянении Гагарина, ошибке пилота или убийстве, организованном КГБ135.
