Что же касается Ред Хука – здесь все по-прежнему. Сайдем появился и исчез, как рассеялся и заключенный здесь ужас, но злой дух невежества и запустения все еще витает над ублюдками, что селятся в старинных кирпичных домах, и толпы оборванцев все еще бредут по своим темным делам под окнами, в которых мелькают и пропадают огни и бессчетные перекошенные лица. Вековечный ужас подобен гидре с тысячью голов, и культы поклоняющихся тьме корнями уходят в мрачную бездну, что глубже демокритова колодца. Дух зверя вездесущ, победоносен, и в Ред Хуке все так же слышны песнопения, брань и завывания мутноглазых молодых людей, чьи лица покрыты оспинами; их порожденные бездной легионы колоннами бредут навстречу новой бездне, и никто не знает, где лежат начало и конец их пути, но вперед их толкают слепые законы природы, познать которые им вряд ли по силам. Как и встарь, в Ред Хук прибывают многие, но немногие покидают его, во всяком случае, посуху, и здесь уже бродят слухи о новых подземных каналах, ведущих к домам, где приторговывают контрабандным спиртным и творятся иные, куда более страшные дела.
Церковь, иногда использовавшаяся в качестве дансинг-холла, теперь почти утратила свое первоначальное предназначение, и по ночам в ее окнах виднеются сомнительные лица. На днях некий полицейский озвучил всеобщее убеждение в том, что засыпанную крипту снова раскопали по неизвестной причине и с неизвестной целью. Кто мы такие, чтобы бороться с отравой, что старше истории и самого человечества? Под ее кошмарную дудку плясали еще приматы Азии, а теперь, подобно злокачественной опухоли, она затаилась в своем прибежище среди ветхого кирпича, давая метастазы.
Порою Мэлоун дрожит от страха, и не без причины – совсем недавно один из патрульных услышал, как в темном проулке меж домами чернявая косоглазая старуха что-то нашептывала маленькому ребенку на местном диалекте. Прислушавшись, тот весьма удивился тому, что она вновь и вновь повторяла одни и те же слова: «О подруга и спутница ночи, ты, что радуешься лаю собак и пролитой крови, скитаешься среди теней меж гробниц, жаждешь крови и несешь ужас смертным, Горго, Мормо, многоликая луна, милостиво воззри на наши жертвы!»
Я встретился с ним в бессонную ночь, когда, боясь за свою душу и разум, в отчаянии брел по улице. Мой приезд в Нью-Йорк оказался ошибкой. Ища что-нибудь любопытное и воодушевляющее в бесконечных лабиринтах древних улочек, которые крутились между одними забытыми дворами, площадями и гаванями и другими забытыми дворами, площадями и гаванями, а также в циклопических современных башнях, встающих, наподобие вавилонской, черными тенями под убывающей луной, я нашел лишь страх и угнетенное состояние духа, которое угрожало завладеть мной, парализовать меня и уничтожить.
Разочарование нарастало постепенно. В первый раз я увидел город в сумерках с моста, и он показался мне сказочно великолепным со всеми своими пиками и пирамидами, похожими на нежные цветы, поднимающиеся над фиолетовым туманом, чтобы поиграть с огненными облаками и первыми вечерними звездами. Потом он принялся зажигать одно окно за другим над мерцающей морской водой, на которой покачивались и скользили фонари и басовитые гудки создавали причудливую гармонию, и сам стал звездным сводом мечты, навевающим воспоминания о сказочной мелодии, и таким же чудом, как Каркассон, Самарканд и Эльдорадо и все остальные величайшие и полулегендарные города. Вскоре остались позади дорогие моему сердцу древние улочки, узкие, вертлявые, застроенные домами из красного кирпича в георгианском стиле, с маленьким слуховым окошком над парадным входом, с колоннами, которые сверху посматривали на золотившиеся портшезы и деревянные кареты, и едва меня озарило это желанное видение, как я подумал, что наконец-то обрел богатства, которые со временем сделают из меня поэта.
Однако успеху и счастью не суждено было одарить меня собою. В ослепительном дневном свете бесконечные каменные подъемы, которым луна придавала колдовское очарование, стали убогими и нелепыми, а люди, толпами сновавшие по улицам-желобам, казались мне толстыми смуглыми незнакомцами с замкнутыми лицами и узкими глазами, злобными чужаками без мечтаний и родства с окружающим их пейзажем, не имеющими ничего общего с голубоглазым мужем давних времен, который в душе любил зеленые лужайки и пирамидальные крыши белых новоанглийских деревень.
