Вновь показались огоньки… Но на сей раз вид из окна не был мне совсем незнаком. Это был Гринвич, обыкновенный Гринвич, каким он должен был быть, со своими крышами, домами и прелестными зелеными лужайками. Вдалеке все так же светилось болото, а еще дальше я увидел шпили того, чем тогда был Нью-Йорк. Церковь Святой Троицы, собор Святого Павла и Кирпичная церковь доминировали над своими братьями и сестрами, а над всем этим витал слабый запах костра. Я тяжело дышал, но не столько из-за увиденного, сколько из-за того, что подсказывало мне мое воображение.
– Ты можешь… ты смеешь… еще дальше? – спросил я со страхом, и мне показалось, что он тоже испугался на мгновение, но тотчас зловещая усмешка растянула его губы.
– Дальше? От того, что я видел, не стать бы тебе дурацким булыжником! Назад, назад… вперед! Вперед… Смотри, как бы тебе не пожалеть!
Я почти не слышал его, когда он вновь шевельнул рукой и небо засверкало еще ярче, чем раньше. Целых три секунды я смотрел на демоническое зрелище, и в эти секунды я видел пространства, которые потом стали мучить меня в моих снах. Я видел небеса, населенные странными летающими существами, а внизу адский черный город с гигантскими каменными террасами, с воздвигнутыми на них богопротивными пирамидами, по-дикарски взмывающими к луне, со множеством дьявольских огней, горевших в бесчисленных окнах. Я увидел кишащих на воздушных галереях желтых косоглазых жителей города в отвратительных оранжевых и красных одеяниях, плясавших как сумасшедшие под грохот разгоряченных литавр, непристойный стук кастаньет и маниакальный стон труб, который то бесконечно возвышается, то неожиданно падает, как волны нечестивого асфальтового океана.
Я это видел и слышал мысленным слухом дьявольскую какофонию. Это было шумное воплощение того ужаса, который город-труп когда-либо пробуждал в моей душе, и, забыв о приказе молчать, я кричал, и кричал, и кричал, дав волю своим нервам, так что стены шатались вокруг меня.
Когда огонь погас, я увидел, что мой хозяин тоже дрожит, и отчаянный страх сменил на его лице змеиный гнев, вызванный моими криками. Он пошатнулся и ухватился за занавеску, как я прежде, и дико затряс головой, словно загнанный зверь. Бог свидетель, у него были на это причины, ибо, едва стихли мои крики, как мы услышали другой звук… адский звук… так что только онемевшие чувства сохранили мне разум и не позволили потерять сознание. Долго и воровски скрипели ступени за запертой дверью, словно по ним поднималась босоногая или обутая в кожу орда, и наконец послышался тихий стук медного запора, поблескивавшего в слабом свете свечи. Старик зашипел на меня, раскачиваясь вместе с занавеской, которую он не выпускал из рук.
– Полнолуние… будь ты… ты… крикливый пес… Ты призвал их, и теперь они пришли за мной! Они в мокасинах… мертвые… Бог вас проклянет, красные дьяволы, потому что я не травил ваш ром… Разве я не хранил вашу проклятую тайну? Вы сами заболели, проклятые, и благодарите за это сквайра… Уходите! Не трогайте задвижку!.. Нет у меня ничего…
В это мгновение три легких, но настойчивых удара потрясли дверь, и белая пена потекла по подбородку обезумевшего от страха старика. Однако, несмотря на страх и отчаяние, он помнил обо мне и сделал шаг к столу, на который я опирался. Занавеска, которую он все еще сжимал в правом кулаке, натянулась и сорвалась с карниза, впустив в комнату лунный свет. Небо светлело на глазах. В зеленоватых лучах луны побледнел свет свечей, и новая волна гниения залила комнату с ее поеденными червями панелями, покосившимся полом, разрушенным камином, расшатанной мебелью и рваными занавесками. Она накрыла и старика тоже, то ли потому, что он был един с нею, то ли из-за его страха, но я видел, как он сморщивается и чернеет, стараясь ухватить меня своими хищными когтями. Только его глаза оставались прежними, и они горели и все сильнее разгорались на его лице, которое обугливалось и уменьшалось.
Стук повторился настойчивее, чем вначале, и на этот раз в нем был звук металла. От черного существа передо мной осталась только голова с глазами, но все равно оно тщетно пыталось одолеть разделявшее нас расстояние, извергая из себя бессмертную злобу. В прогнившую дверь застучали сильнее и чаще, и я увидел сверкнувший в щели томагавк. Я не двигался с места, потому что не мог пошевелиться, но не сводил глаз с отлетавших от двери щепок. Потом она распахнулась, и в комнату ввалилось нечто огромное, бесформенное, чернильно-черное, сверкающее злыми глазами. Оно растеклось, словно масляный поток, по комнате, перевернуло кресло, заползло под стол и наконец добралось до черной головы с горящими глазами, все еще не сводящими с меня грозного взора. Оно поглотило голову и тотчас начало отползать назад, унося с собой свою добычу и не касаясь меня, хлынуло в дверь, вниз по невидимой лестнице, которая опять стала скрипеть, но теперь все тише и тише.
