Поэтому, чтобы вписаться в разработанный Гейдаром Алиевым геополитический ареал, анатолийским туркам необходимо заново переписать свою национальную историю, что невозможно сделать без осложнений отношений с Европой. С другой стороны, давление Баку на Анкару по этому направлению заметно ослабило консолидацию общества внутри самой Турции. Поэтому вместо функции «старшего брата» в новоявленном «тюркском мире» Анкаре была навязана функция выступать в роли проводника интересов бывших советских тюркских республик в большой политике. Потребительское к себе отношение Турция почувствовала и тогда, когда от нее стали требовать значительные финансовые инвестиции. Так, известный турецкий профессор Бахри Йылмаз в своем прогнозе в отношении развития ситуации вокруг заявленных планов экспансии на постсоветском пространстве писал: «В долгосрочной перспективе экономические выгоды, которые могут принести нам реформаторские движения в тюркских республиках, за исключением нефтегазопроводов, очень ограничены». В итоге Анкаре так и не удалось удержать бывшие советские тюркские государства в сфере своего экономического и политического влияния. Но взамен он получила все тот же «эффект бумеранга»: на турецком политическом поле стали заявлять о себе новые сильные игроки со своими экономическими, политическими региональными и геополитическими интересами.
Более того, у них — неожиданно для правящего класса Турции — обозначился шанс занять в этой стране заметные политические позиции в силу ресурсной ограниченности самой Турции, ее неспособности осуществить проект создания собственной зоны ответственности «От Балканского полуострова до Великой китайской стены». Вот почему сейчас многие эксперты усматривают вероятность того, что игра в «тюркское единство» закончиться не только провалом так называемого османского проекта, но и реанимацией проекта византийского типа. К тому же в настоящее время у власти в Турции находятся так называемые модернисты, которые меняют доктрину тюркизма на исламизм, берут курс в сторону Ближнего Востока и мусульманского сообщества. Это тогда, когда тюркские страны бывшего СССР имеют на вооружении собственные националистических идеи, собственное представление о предназначение своих народов в бассейне Каспийского моря и Средней Азии. Таким образом, в новых условиях повторяется уже известный исторический феномен: в Турцию извне с постсоветского пространства вновь вносится государственный тюркизм взамен исламизма. Происходит это в ситуации — как ранее уже бывало в истории — когда в регионе идет процесс геополитических трансформаций, связанных с выводом американских войск из Ирака и предстоящим уходом Запада из Афганистана.
Вот почему Анкара не спешила создавать какие-либо общетюрские структуры и инициативы на этом направлении исходили, как правило, из Казахстана, или из Азербайджана. Не случайно она одновременно выстраивала геополитический противовес в варианте расширения стратегического партнерства с Россией, предлагая хрупкую конструкцию типа «славяно-тюркского суперэтноса». То есть Анкара создавала такую комбинацию, чтобы при необходимости превратить бывшие советские тюркские республики в своеобразных геополитических заложников, как Турции, так и России. Кстати, подобный ход событий создают реальные предпосылки для России в своих интересах разыграть многоходовую «тюркскую партию». Все теперь зависит от желания и мастерства дипломатов.
Отношения между Баку и Анкарой стороны публично выставляют как стратегическое партнерство. Этот термин получил свое юридическое обрамление после того, как недавно в ходе визита в Азербайджан президента Турции Абдуллы Гюля стороны заключили соответствующий договор. Почему так поздно и что мешало сторонам раньше от слов перейти к делу?
