Мы (Гвишиани и Банди. —
<...> И еще одна организация, связанная с именем Печчеи, возникла почти одновременно с Римским клубом, ИФИАС и ИИАСА (МИПСА. —
Из этой обширной цитаты много чего следует.
Прежде всего, что, наряду с сохраняющим отчетливый коричневый оттенок «зеленым» движением, тесно связанным одновременно и с британской монархией, у истоков Римского клуба находился Нобелевский комитет. Вспомним в связи с этим, что Нобелевских премий в гуманитарных сферах — литературе и искусстве, а также укреплении мира, за исключением М. А. Шолохова, в СССР неизменно удостаивались либо диссиденты (Пастернак, Солженицын, Бродский), либо емко, пусть и заочно, охарактеризованный Даллесом Горбачев. А отнюдь не лучшие, честнейшие, наиболее талантливые и популярные, как наивно полагает наш «либеральный интеллигент».
Следует из этого и то, что в Академии наук СССР усилий Гвишиани «не оценили», заподозрив в стремлении устроить «конвергенцию» по Бжезинскому. Причем заняли там такую позицию отнюдь не под идеологическим давлением партийных верхов, а как раз наперекор им, видимо осознавая возможные последствия шагов, предлагавшихся Гвишиани, для национальной безопасности и государственных интересов СССР. Не случайно, что о беседах с заместителем Косыгина в Совете Министров, председателем Государственного комитета СССР по науке и технологиям (ГКНТ СССР) академиком В. А. Кириллиным и президентом АН СССР академиком М. В. Келдышем Гвишиани говорит весьма уклончиво и кисло, не раскрывая их конкретных результатов355.
Таким образом, чтобы продавить идею Римского клуба, которую Гвишиани без ложного стеснения называет «американской», потребовался сверхмощный таран в лице Косыгина. Видимо, под воздействием именно этого тарана в сотрудничество с Римским клубом были вовлечены узловые и наиболее передовые звенья советского научного потенциала по части образования и технологий — вузы и НИИ, значительная часть которых, как мы знаем, была тесно связана с секретной оборонной проблематикой. При этом «ценностям» советской системы, которые единственные могли в такой ситуации удержать ее от срыва в штопор, недвусмысленно указывали «место в мире фактов».
Идем дальше. Гвишиани не скрывает свою близость и к Кингу, и к имеющему, мягко говоря, неоднозначную репутацию Печчеи, а также к уже упоминавшемуся нами в связи с принадлежностью к Йельскому ордену «Череп и кости» М.-Дж. Банди. Являясь одновременно еще и членом Совета по международным отношениям, а также президентом Фонда Форда, Банди занимался (sic!) вопросами национальной безопасности в администрациях двух президентов США, в том числе Джонсона, склонившего к сотрудничеству Косыгина, что и зажгло перед создателями Римского клуба зеленый свет в Москве. И т. д.
Возникает риторический вопрос: можно ли считать чистой случайностью вовлеченность Косыгина в так называемое «Ленинградское дело», по которому в 1949 году была осуждена вся верхушка Ленинградского обкома КПСС? Иначе говоря, был ли тот эпизод его политической биографии чистой случайностью?
Но если так, то возникает еще один вопрос: куда смотрел КГБ? Сразу оговоримся: достоверная информация на этот счет отсутствует, а противоречивых, не опирающихся на документальную базу рассказов, авторы которых очень часто возлагают личную и полную ответственность за эти события на Ю. В. Андропова, — более чем достаточно. Широк и их спектр.
Не имея возможности надежно верифицировать какую-либо из существующих версий, отметим лишь то, что находится на поверхности, но почему-то не берется в расчет никем из писавших на эту тему авторов. А именно: в конце 1960-х — начале 1970-х годов КГБ действовал в структуре Совета Министров СССР, то есть непосредственно подчинялся Косыгину. Это, конечно, не ставит под сомнение самостоятельность его действий в сфере собственной профессиональной и ведомственной компетенции, но и не отвечает на вопрос, почему компрометирующие Андропова версии развиваются строго в русле линии, возглавлявшейся руководством Совмина.
