Тоня смотрела на него долго, потом повернулась и пошла берегом, он двинулся за ней, вернее, за ее красной шапочкой, которая словно бы манила его, а когда остановился, чтобы прикурить, то заметил: они уже находятся на противоположном берегу пруда, с которого видна серая стрела телевизионной башни. Она вырастала за кронами деревьев и отражалась в зелено-желтой воде; три кряквы проплыли по отражению башни, смазав его, и вода заколебалась серым пятном.
Настоящая боль пришла в ночном поезде, когда он проснулся спустя полтора часа после того, как лег и принял снотворное; в голове стоял дурман, все вокруг поскрипывало, постукивало, и среди этих шумов выделялся один; Николай Васильевич долго не мог сообразить, что это такое, потом догадался — это дребезжит в стакане чайная ложка; приподнялся, вынул ее из стакана, положил на столик. Тут же услышал, что сосед по купе на верхней полке храпит, правда, храп у него не беспощадный, и, если прикрыть рукой ухо, его не слышно, но тогда возникают тупые удары по металлу, идущие из глубины вагона, — и Николай Васильевич понял, что дело вовсе не в этих звуках, беспокойство гнездится в нем самом… Не надо вспоминать Тоню, надо думать о Шергове, к которому ехал и которого не видел много лет.
Но долго думать об Антоне Шергове он не мог, потому что не представлял этого человека нынешним, сорокатрехлетним мужчиной, вспоминалось Николаю Васильевичу что-то вихрастое, очкастое, добродушное, каким Антон был в студенчестве, тогда они, ровесники, были дружны, а теперь однокашник Николая Васильевича работал директором Высоцкого завода; судя по докладным, работал скверно, и, может быть, его придется снимать с должности.
Тоня опять вошла в его мысли, сначала появилось ощущение, будто она рядом, но тут же вспомнил: этого больше никогда не будет.
Но почему: ведь она любила его, самоотверженно, отчаянно, еще полтора года назад она могла бросить все, приехать в другой город, где он был в командировке, примчалась к нему под Свердловск на самолете; и вот:
— Он решил вернуться. Я ему сказала: приходи, Наточка не может без отца… Сам понимаешь, теперь, когда мы с ним снова будем вместе…
Николай Васильевич всего лишь раз видел ее мужа, о котором она сначала сказала, что выдворила его, и лишь спустя полгода призналась: муж ушел к другой, — в этом не было обмана, а обычная инстинктивная защита женского самолюбия. Николай Васильевич увидел ее мужа случайно, тогда этот человек вызвал в нем только легкое любопытство: «так, значит, вот ты какой!», а теперь, лежа на вагонной полке, окруженный стонущими, ухающими, дребезжащими звуками, он почувствовал к мужу Тони неприязнь и глухо пробормотал: «Сволочь. Вот так сволочь…» — это было глупо, он понимал, что глупо, но в это мгновение ему нужно было хотя бы призрачно ощутить виновного.
Боль не исчезала, ему жадно захотелось выпить, совсем немного, хотя бы рюмку коньяку, но он ничего не взял с собой, да у него и не было такой привычки — брать в дорогу бутылку. «Надо заснуть», — приказал он себе, и с этой минуты началось самое тяжкое — он на мгновение засыпал, словно проваливался в жаркую, наполненную угарным газом яму, потом будто всплывал из нее, смотрел на часы, и обнаруживалось, что в тяжком сне прошло не более десяти минут; и так это длилось, пока за окном не начало светать; и тогда он собрался встать, но еще решил полежать, прикрыв глаза…
— Он решил вернуться. Я ему сказала: приходи, Наточка не может без отца… Сам понимаешь, когда теперь мы снова будем вместе… Не знаю, Коля, я ничего не знаю. Ну, показалось ему, что полюбил ту девчонку, убежал. У мужиков это бывает. Каждый волен ошибаться… Ну, говорю же тебе: не знаю. Да и при чем тут любовь. Я рациональная женщина. Мне уже тридцать, и я не могу всю жизнь быть одна. В конце концов, он возвращается в свой дом. Отдай-ка лучше мне эту палку, я прошу тебя — не кидай. Попадешь в одну из этих уток. Они мирные. Ну отдай же, Коля… А что ты? Ты вон какой… широкий, большой. И все у тебя на свои места расставлено. Разве тебя можно со мной сравнивать? Конечно, тебе сейчас обидно, но это пройдет. Немножко помучаешься, и пройдет…
Его разбудила проводница, принесла билеты, сказала:
— Через сорок минут ваша станция… Ну и сладко же спите, даже завидно.
Он взглянул в окно, там было серо, перевел взгляд на часы — поспать ему удалось полтора часа, и этого оказалось достаточно; чувствовал себя Николай Васильевич довольно бодро, хотя где-то в глубине души еще хранился мутный осадок бессонницы. Сосед сидел в купе по ту сторону столика, побритый, в белой рубахе, от него веяло свежестью, чистоплотностью, здоровьем, у него был приятный мягкий взгляд, и весь он был приятный, располагающий к себе.
— Пожалуй, чайку успеете выпить.
Николаю Васильевичу сделалось неловко перед этим человеком за внутреннюю несобранность, он быстро встал, пошел в умывальную и, пока приводил себя в порядок, с удивлением думал: «Как меня это ударило… Вот уж не думал. Что же это я?»
