— Хорошо, не будем… но ты все-таки возьмись за документы. И будь внимательным, это важно…
Он отошел, снова опустился в кресло у журнального столика. Оля же думала о Борисе и теперь словно бы видела его заново; конечно же она и прежде знала, что он из себя представляет, знала, что он ленив и неверен и на него нельзя положиться ни в чем, он в любую минуту может подвести, знала, что он лишен каких-либо талантов, даже способностей, и многое другое о нем знала, но все это ей было вроде бы безразлично, потому что с его приходом кончилось ее страшное одиночество, когда надо было возвращаться после тяжкой работы в пустую квартиру или искать чем занять себя в тот или иной вечер.
Он появился у нее легко, после одной из институтских вечеринок: то ли праздновали чью-то защиту, то ли день рождения с ноликом на конце, — вызвался подвезти ее до дому и, когда подвез, — остался, ей тогда подумалось: «А пропади все пропадом!..» Машину когда-то купили ему родители с тем расчетом, чтобы он их возил на дачу, потом уж она стала его полной собственностью, и это было его единственным богатством, которое он берег… И все же у него было одно качество, которое она ценила: он был ласков с ней, умел ее успокаивать, мягким, воркующим тоном укрощая ее вспышки. Иногда она думала: вот за это можно все простить, у меня многое есть в жизни, а вот этого-то и нет, и оно мне так важно, что нет смысла его терять… Но сейчас, сидя за рабочим столом Александра Петровича, Оля отчетливо ощущала: что-то сдвинулось в ней по отношению к Борису, произошло такое, что сразу обнажило все, прикрывавшееся его нежностью к ней. Оля еще подумала и уяснила: он и успокаивает-то ее ради себя, потому что сам более всего на свете ценит покой и не выносит никаких неудобств. Он и говорил когда-то ей об этом: «Жить надо просто, не поддаваясь никакой волне, жить надо, чтобы тебе было всегда и во всем приятно. Это и есть духовное здоровье. Мне с самим собой никогда не скучно, и это главное…»
Оля не особенно придавала значение его словам, сама она жила иначе: ее ценили на работе, она могла принести в НИИ самую неожиданную идею и увлеченно заниматься ею, могла упиваться делом; она и любила взахлеб, вся отдаваясь этому чувству, — вот когда повстречала Александра Петровича, — потому и разрыв с ним был так болезнен…
С Борисом у нее не было любви, но она оправдывала это тем, что все отгорело за те пять лет жизни с Александром Петровичем и на новое сильное чувство ее уже не хватает; все же она мирилась с характером Бориса, только вот высказывания его старалась пропускать мимо ушей, считая несерьезными: «Ну, мало ли что болтает…» А сейчас она сидела и думала: «Да как же он мелок, этот сластена, как ничтожен!» И сравнивала невольно с Александром Петровичем, с тем, что было у нее с ним и притупилось за эти годы, а теперь вот всплыло — из этих листков, из папки, и сама себе удивилась: «Да как же я могла так опуститься?..»
Катя открыла дверь и увидела Суконцева и с ним Анну Семеновну, секретаря Александра Петровича, прижимавшую к пальто красную папочку.
— Добрый день, Катерина Алексеевна, — сказал Суконцев и, переступив порог, сразу же стал снимать пальто, будто и не в квартиру вошел, а в учреждение; он по-хозяйски повесил пальто на вешалку, пригладил обеими руками волосы. — С врачом только что говорил, вроде бы Александр Петрович не так уж и плох… Что же вы стоите? — повернулся он к Анне Семеновне. — Раздевайтесь, — и стал помогать ей снимать пальто.
Катя замечала его бесцеремонность, но терпела, поэтому только спросила:
— Вы что же, так и не уезжали?
— Почему не уезжал?.. В ту же ночь в Москву выехал. Вот успел на переговорах с немцами побывать да назад вернулся… Раз такое несчастье — не мог же я в Москве торчать! Да и тут дел набралось. Вы уж извините, голубушка, но мне очень нужно, если что — мы подождем.
— Если очень нужно, тогда сразу же и идемте, — предложила Катя не столь уж любезно.
Анна Семеновна, как только вошла, приблизилась к Александру Петровичу обычной своей прямой походкой, положила папку на тумбочку и, словно это было не в спальне, а в рабочем кабинете, сказала обычное:
— Здравствуйте, Александр Петрович… Это переписка, частная. Потому решила — прямо вам, — и сразу же отошла, села в сторонке.
— Ну, с чем пожаловал? — обратился Александр Петрович к Суконцеву.
— Конечно же с делом! — ответил Суконцев, присаживаясь на край постели, хотя совсем неподалеку стоял стул, но он, видимо, его не заметил.
Александр Петрович вдруг улыбнулся и подмигнул:
— А здорово мы с тобой кутнули, а, Дмитрий Афанасьевич?
— Куда уж лучше… лучше некуда, — хмуро ответил Суконцев.
