— Мне надо не перед богом, перед самим собой оправдаться. Перед своей совестью. Я много думал и понял, что бог — это наша душа.
Впереди показались времянки новых земель колхоза, и всю дорогу до них оба путника уже не произнесли ни слова.
Машина остановилась перед двумя одинаковыми домиками с верандами. Сойдя с машины, он тяжело вздохнул, потянулся, размял ноги, чтобы снять усталость дальней дороги.
На веранде играли ребятишки. В сторонке, в подвесной низкой люльке раскачивался мальчуган лет трех. Взрослых нигде не было видно.
Непес-ага подошел к детям и попытался найти среди них внуков Амана. Черноглазые и чернобровые ребятишки были так похожи, что невозможно было различить их.
— Чистые близнецы, — сказал Хыдыр.
Непес-ага улыбнулся ему.
— Возьми эти спички с собой, а то будешь опять маяться.
— Да я-то возьму, — Хыдыр тоже улыбнулся. — А потом, когда настанет пора расплачиваться, что будем делать?
Непес-ага не успел обидеться.
— Смотри, смотри! — закричал уже от машины Хыдыр, показывая рукой в сторону скотного загона.
Оттуда к ним направлялся бык с огромными рогами.
— Бык отвязался! — крикнул кто-то из детей, и они бросились врассыпную.
Ребенок в люльке замешкался. Когда он вылез и спустился на землю, растерянно озираясь, бык уже был не более чем в десяти шагах от него.
— Хыдыр! — истошно закричал Непес-ага. И поняв, что Хыдыру не успеть, со всей стремительностью, на которую только был способен, кинулся к ребенку и отбросил его в сторону. В ту же секунду бык подцепил его за толстый халат и начал мотать по пыльной земле.
Наконец, быку надоел тяжелый Непес-ага, и он, откинув старика в сторону, побрел к загону. Непес-ага, кряхтя, поднялся и погрозил быку сухоньким кулачком. В сторонке хохотали над незадачей аксакала дети.
Из кабины крикнул Хыдыр:
— Не убился, отец?
— Как новенький стал, — заверил его Непес-ага, хотя почему-то обиделся и на быка, и на детей, и даже на Хыдыра.
"Конечно, расплата не та, — вздохнул старик, — но что поделаешь, какая есть".
Перевод Ю.Антропова
Какой прекрасный парень жил на свете — где он сейчас? Не стало его, убит. Но ведь не война, ни даже крика или скандала в ауле не слышно — живи на здоровье, ешь заработанное, слушай песни Сахи Джепбарова, наслаждайся… Нет, не суждено ему, убит…
Байджан, родной брат его Байджан… Не стоящий и следа убитого — как поднялась рука твоя?.. — спросят люди. И сам ты подобен сейчас пораженной молнией ветви чинары — сохнуть и чахнуть тебе день ото дня и так погибнуть.
Кому приходилось видеть печень овцы, потерявшей ягненка ради нужного человеку каракуля, тот не умолчит: она как сплошной камень, да, да! И сколько раз отнимали у нее ягнят, столько камней и прибавлялось в ее печени. Они увеличиваются, мучая животное, растут, соединяются — и наступает день, когда из этой печени в тело не поступает ни единой капли крови, и тогда животное навсегда закрывает глаза.
Так и бедная Зухра: сама не ела — отдавала детям, сама не одевалась — одевала детей, себя не жалела — лишь бы они не узнали вкуса сиротской доли, старалась, из последних сил старалась… И у нее, у бедной, печень обратилась в камень, и она с мукой покинула этот мир.
Да, приносит голод беду человеку, но и сытность немалые беды готова обрушить на его голову.
Чего только злого не делают люди от голода! Но от сытости — эй-хо! От сытости больше злого, больше беды, больше потери…
Юсуп навзничь лежал под деревцем саксаула, лицо его было спокойно — он ведь не ждал выстрела.
Тут же валялись два разбитых о ствол саксаула ружья — да что толку-то срывать злость на ружье, не воскресишь этим Юсупа!
Все трое плакали, закрыв лица руками: Байджан от горя, Джуманияз и Акджик — со страха.
Джуманияз, обняв Байджана за плечи, вытащил из ножен кинжал:
— Байджан, вот держи… — сам, отворачиваясь, рванул ворот рубахи, оголил грудь. — Бей, дорогой Байджан! Последней собакой буду, если только услышишь хоть единственное "вах", молча умру! Бей, Байджан дорогой! — и совал в ладонь рукоятку ножа.
Байджан, ослепший от слез, до крови закусил губу. Разве мог слышать, понять, что там предлагает невольный убийца его брата… Не понимал, чего хочет Джуманияз, не хотел понимать.
— Ударь, ударь меня в грудь, Байджан дорогой! — твердил Джуманияз.
Пелена, закрывавшая глаза Байджана, прояснилась. Он оттолкнул руку Джуманияза.
— Разве этим вернешь его… — и еще сильнее затряслись его плечи.
— Хоть и не вернешь — бей все равно! Я виноват в его смерти!
— Нет… — Байджан не сдерживал слез, однако все же услышал, покачал головой. — Нет… Очень плохо все получилось… Очень…
— Байджан, дорогой, ни тюрьмы, ничего другого не боюсь, ничего в мире не боюсь… Одно убивает меня: дети сиротами остались!
— Сиротами…
— Ах, Байджан-брат, верно вы говорите! — всхлипнул и Акджик.
— Убей меня, Байджан!
— Убей нас обоих, Байджан дорогой!
— Не оживить этим брата… Не вернуть его…
