— Ах, невестушка, какая тут может быть игра, ты взгляни на его грубые пальцы, разве такая рука годится для музыки! Дутару нужны нежные, длинные пальцы!
— Я только потому спросила, что на стене увидела… — молодая женщина стеснительно опустила голову.
И снова Юсуп не успел даже слова вставить.
— Какой же туркменский дом без дутара, невестушка! — опередила его Зухра.
После этого никто больше в семье не заводил разговора ни о дутаре, ни о пении.
Через год у Юсупа родился сын. Минуло сорок дней после появления малыша на свет, в доме собрались родственники, соседи и знакомые — справили небольшой той.
Зухра осторожно сняла со стены дутар, протянула невестке:
— Отдай Юсупу в руки, пусть немного побренчит своему сыну в ухо.
— А если он не сможет…
— Ступай, делай, что тебе говорят.
Соседка, пришедшая поздравить с рождением сына, укорила:
— Ах, Зухра, твоя вина, что такой талант пропал.
Мать Юсупа промолчала.
Юсуп веселился с друзьями и сверстниками. Когда жена подала ему дутар, изменился в лице, погрустнел.
— Ну-ка; Юсуп, сыграй!
— Пусть дутар запоет соловьем!
Агагуль решила, что друзья просто подшучивают над Юсупом, и по-своему хотела выручить мужа:
— Эне[8] сказала не здесь играть, — и густо покраснела. — Сказала, чтоб вы побренчали над ухом ребенка.
Собравшиеся поняли, почему покраснела молодая женщина, решили снова вогнать ее в краску:
— Конечно, не надо здесь играть, сходи побренчи над Куванч-джаном, — выкрикнул кто-то из друзей Юсупа. Агагуль, улыбнувшись, вышла из комнаты.
Юсуп приблизился к своему малышу, который и не различал еще отца среди других людей, засучил рукава.
— Ну-ка, сынок, сыграй, как прежде, — попросила одна из сидевших в комнате старушек. Агагуль и это приняла за шутку — не могла представить себе мужа в роли бахши.
Две струны дутара издали первый звук. Маленький Куванч то ли не почувствовал эту музыку, то ли проголодался — сморщил личико, явно собираясь заплакать.
Огрубевшие пальцы Юсупа с трудом управлялись со струнами, однако вскоре дом наполнился музыкой. Куванчик перестал морщиться.
— Прекрати сейчас же! Разве можно над грудным ребенком играть "Кечпелек"! — прикрикнула на сына Зухра.
— Мелодия хорошая…
— Да примета дурная.
— Может, сыграть из "Героглы"?
— Нет, пустая твоя голова, сыграй "Торгайгуш-лар"[9]. Посмотришь — огромный, как верблюд, а ума ни капли. — Увидев, как вспыхнула невестка, проворчала. — Не стой и не красней, успеешь еще нахвалиться мужем! — и сама чуть не всхлипнула от грубовато-строгих своих слов.
Еще одна старушка вступила в разговор:
— Ах, Зухра-джан, ты не обижайся на Юсуп-джана! Он еще молодой. Был бы постарше, даже если бы ты не сказала играй "Кечпелек", он бы стал играть.
— Какой же он молодой, уже отцом сделался!
— Мама, но ведь "Кечпелек" — красивая мелодия, — гнул свое Юсуп.
— Ну, если она тебе так уж нравится, играй ее в другом месте, хоть на моей могиле, когда помру. "Кечпелек" — это ведь грусть, тоска, слезы, а нам сейчас не нужны слезы, хотим смеха, радости, — ворчала Зухра.
Юсуп после упреков матери чувствовал смущение, волновался, поэтому долго не мог настроиться на игру, просто перебирал струны. Но постепенно рука его обрела уверенность, и полилась мелодия "Торгайгушлар".
Зухра потихоньку подошла к колыбели внука, распеленала его, чтобы крошечное тельце надышалось воздухом мелодии, впитало ее живительную силу. Маленький Куванч радовался свободе, весело двигал ручонками.
Сморщенные старушки поблагодарили Юсупа за игру. Растроганная Зухра, заметив, что невестка с любовью и гордостью посматривает на мужа, и сама успокоилась, развеселилась и сказала ей:
— Родная моя, ты не обижайся на меня, безмозглую. Хоть ты и невестка мне, а ему жена, я от тебя скрыла, что он умеет играть на дутаре и петь. Боялась: увлечется музыкой и песнями — охладеет к дому. Теперь же сына моего привяжут к семье не один, а целых три аркана. Теперь, даже если и захочет куда пойти, Куванч-джан схватит за полу и скажет: останься дома. Так что пусть сейчас хоть дни и ночи напролет играет на своем дутаре — уже не опасно.
Свою бывшую любовь к дутару, к песне Юсуп променял на любовь к земле, к воде. Лишь изредка брал инструмент в руки.
Ах, надо, надо было ему играть на дутаре, надо было петь! Может, и жизнь его тогда оказалась бы долгой. Но не знает человек, где и когда встретит его смерть, где и когда оборвется жизнь. Вроде, думает хорошо, делает хорошо, а потом не может понять, отчего же получилось зло.
И Байджан, и Куванч долго не могли уснуть. Вроде обо всем переговорили, но каждого тяготили свои, невысказанные мысли.
— Дядя, ведь, оказывается, мой отец не любил охоту… — только и сказал Куванч.
Но Байджану и так было понятно, о чем думает мальчик. Он обвинял его, Байджана.
