Байджан тогда расплакался — не столько от боли, сколько от того, что его так легко одурачили, — а Джуманияз и остальные весело смеялись над ним, убеждали, веселясь, что машина и вправду испугалась, что он, Байджан, оказывается, настоящий батыр[10], а они-то не знали. Кличку "батыр" тоже придумал Джуманияз. И сейчас еще, собравшись компанией, чабаны иногда вспоминают ту свою давнюю мальчишечью проделку и смеются.
Ну хорошо, Байджан, тогда ты был ребенком, провести тебя ничего не стоило, но сейчас-то, сегодня! Взрослый человек, умеешь отличать белое от черного. Не спеши, не давай власти переживаниям, подумай спокойно. Рассуди здраво: "Ну, не взял бы эту вину на себя, что изменилось? Было бы лучше? Если бы Джуманияз пошел в тюрьму, а дети его остались бы сиротами, было бы лучше, а, Байджан? Вспомни: ведь то, что случилось, произошло случайно, вовсе не по воле Джуманияза…"
Так старался успокоить себя Байджан, такими вот рассуждениями. Помогало мало, не было мира в его душе. Каждый раз, когда видел осиротевших детей брата и убитую горем его жену, каждый раз умирал Байджаи, потом воскресал — чтобы снова увидеть и умереть. Поэтому не мог сколько-нибудь долго оставаться в ауле, торопился обратно в пески.
Но и в песках он не находил себе места. Теперь и в работе он не знал прежнего рвенья. Мало беспокоился о том, сыты ли, голодны его овцы, есть ли запас кормов. Равнодушно встречал Акджика и Джуманияза, с равнодушием думал о себе, о своей жизни, опустились у человека руки.
Джуманияз не спускал глаз с Байджана. Часто наведывался, привозил сахар, чай, лекарства. Всегда имел при себе бутылку, без этого вообще не появлялся.
Джуманияз и о том позаботился, чтобы Байджан как можно меньше оставался один, наедине со своими мыслями. Каждое стадо обычно пасли три чабана. Джуманияз прибавил к отаре Байджана полторы сотни баранов и дал еще одного помощника.
Помогал Джуманияз и семье Юсупа. Привозил и саксаул, и гузапаю для обогрева жилища, привозил мясо, муку, сахар. Байджан знал об этом и немного успокаивался, но ненадолго.
А недавно Джуманияз сказал ему: "Начнется окотная кампания, отправлю тебя туда, где режут ягнят, там много народу, жизнь повеселее…" Куда угодно согласен был податься Байджан, лишь бы подальше от своих мыслей, от собственной памяти.
Пески были неспокойны, как неспокоен бывает человек.
Исподволь, незаметно для глаза, совершалась великая весенняя работа — обновление жизни.
Ни звука, ни шума не долетало вроде бы со стороны, а меж тем пустыня потихоньку, по-своему гудела, полная незаметного глазу движения.
Кто не видел этого, не бывал в песках весной, не чувствовал своим телом тепла прогревающихся барханов, не лежал на них, утонув взглядом в голубизне неба, прочитав эти строки, может сказать: что за несуразность, говоря о пустыне, употреблять такие слова, как "шум", "гул", "неспокойствие". Однако человек, побывавший весной в песках, познавший их великую все-затопляющую тишину, поймет и слова об их беспокойстве.
В бескрайнем, неоглядном пространстве пустыни одинокий голос пропадет без следа. Лишь когда к нему присоединяются десять, сто тысяч голосов, складывается неповторимая своеобразная мелодия, начиная кружить в небесах.
Шелест трав, невнятное лепетанье кустарников под дуновеньем ветерка рождают прекрасную, доступную четкому уху музыку. Нет, это не шум селевого потока, не глухой рев водопада… музыка эта сродни нежному плачу только что увидевшего свет ребенка…
Иногда чабаны, желая услышать эту милую душе мелодию, уходят подальше от становища, садятся на вершину бархана. Сам того не замечая, человек начинает напевать, и голос его вливается в общий весенний хор, славивший бытие.
Даже всегда молчаливый лис в апреле лает, и его тявканье не портит песню, нет, она присоединяется к голосу чабана, плывет от бархана к бархану, от вершины к склонам и, слившись с тысячью других звуков, уходит все дальше и дальше.
Мягкая мелодия пустыни похожа в чем-то на песенку говорливого ручья: журчит себе и журчит потихоньку, и так из года в год, но незаметно это журчанье обозначает неустанную работу: зеленеют поля, зацветают сады, пустые, не способные родить такыры превращаются в райский уголок.
В нескольких шагах от того места, где сидел Байджан, на только что зазеленевшей ветке саксаула чирикал воробей, невдалеке, словно передразнивая, в тон ему подал голос дрозд-чопаналдар. Откуда ни возьмись явилась трясогузка, за ней сорока — веселый птичий хор радовался жизни и щедро дарил свою радость всему окружающему.
Байджан любил весну, всегда встречал ее с легкой душой, но в этом году печаль заслонила все. Хотя весна и одела весь мир в новый яркий наряд, душу Байджана она не смогла обновить.
Джуманияз, наконец, прислал за Байджаном машину, чтобы увезти его на основной кош.
Хотя земля вокруг была в цветах и травах, здесь пахло смертью, пахло кровью. В небе летали птицы, но не их пение слышали уши — все звуки покрывало жалобное несмолкаемое блеяние ягнят, которых свозили сюда, и от этого беспомощного детского блеяния сердце исходило болью.
