— Проклятые, словно с порванного подола высыпались, не сосчитать! На рассвете привез две машины, теперь у тебя не будет времени даже присесть. Я поеду в кош к Сейитли-чабану, у него, наверное, тоже столько же народилось, — говорил Акджик, обводя легким взором теснившихся в загоне ягнят. Едва способные стоять на слабых ножках, сразу по рождении лишившиеся матерей и не узнавшие вкуса материнского молока, они жалобно блеяли.
Байджан увидел этих несчастных, слабых, надрывно блеющих ягнят, обреченных на заклание, и у него оборвалось что-то в груди. Прежде с ним такого не бывало. Что это значит? Или сердце ослабело, размягчилось? Или попросту сдали нервы?
Ягненок, золотистый, маленький, будто альчик, в поисках теплого сытного вымени хотел пососать такого же маленького ягненка, как сам. Подломил передние ножки, мордочку подсунул под столь же крошечного и голодного, а тот, второй, не устоял, опрокинулся на бок, на спину и слабо сучил ножками, не имея сил перевернуться и подняться.
Байджан прошел мимо площадки, где лежали ободранные тушки ягнят и роем вились зеленые мухи, повесил свою бурку на крюк.
Откуда ни возьмись появилась ворона, села на куст саксаула рядом с ямой, где уже почти застыла алая кровь ягнят и над которой еще вился теплый парок, громко начала каркать.
— Тебя тут еще не хватало! — Назар-забойщик бросил на специальный кирпичный прилавок шкурку только что освежеванного ягненка. — Так и смотрит, где поживиться!
Ворона не улетела. Акджик ушел в дом, появился с ружьем, прицелился, выстрелил. Пронзительно каркнув, ворона упала прямо в яму с кровью.
Назар сложил друг на друга свежеободранные шкурки каракуля, отнес в угол под навес, бросил там на цемент, пересчитал по одной. Потом взял коробку с солью, присел на корточки. Складывая шкурки одна на другую мехом вниз, посыпал каждую солью, и, чтобы соль легла равномерно, разглаживал ее рукой. Разровняв слой соли, брал новую шкурку. В детстве Байджан слышал сказку об Акпамык: там страшный див каждый день заставлял девушку приходить к себе и сосал ее кровь и гладил ее волосы… Байджан, тогда маленький, с замиранием сердца представлял эту страшную руку, и сейчас, увидев работу Назара, он вспомнил свой давнишний детский страх.
Долго Байджан не мог выдержать. Он подошел к Акджику — тот устроился на кровати, пил горячий чай.
— Отвези меня назад…
— Акга-джан, тебе тут будет хорошо, поверь!
— Отвези меня туда, откуда привез.
— Ну хорошо, попозже.
— Нет, отвези сейчас.
Байджан вернулся на свое стойбище. Вместо него помогать Назару поехал Осман.
И вновь Байджан на какое-то время остался один. Радостное весеннее обновление природы не поднимало его настроения, он чувствовал себя прескверно. Вместо веселого посвистывания ветра, вместо возбужденного птичьего щебета ему слышалось жалобное блеяние несчастных обреченных ягнят…
"Оставив здесь свою ношу, уходишь дальше… Этот мир — словно каравансарай", — вспомнил Байджан одну из любимых песен Юсупа. "Оставив ношу… оставив ношу…" А если придется идти дальше, не сбросив ее? Пока не познаешь беду, не поймешь смысла песни, скользит мимо сознания, слышишь лишь ухом. Да, смысл понимаешь не сразу, но почему Юсуп любил эту песню?
Лучше бы его, Байджана, путь не пролегал через этот каравансарай, лучше бы не видеть ему этой жизни, не родиться на свет — тогда бы не сжигали его глаза осиротевших детей Юсупа, не ходил бы он по земле живым трупом!
Когда хоронили Юсупа, твоя, Байджан, и твоего погибшего брата мать разорвала ворот платья, распустила волосы, она плакала, жалуясь миру и людям:
Лучше бы не видеть тебе, Байджан, этого, не слышать жалобных слез ее, не слышать, как плачут вместе с матерью односельчане:
Материнский стон, материнский плач не умолкают в ушах, не умолкают в душе Байджана, о, какая же это тяжелая ноша! Мама, и ты тоже считаешь меня виновным…
Нет, не надо было ехать в центральный кош. Ягнята, кровь, ворона каркает… Докаркалась, бедная, она-то в чем виновата? Нет, не надо было ехать! Совсем ты расклеился, Байджан, где твоя выдержка, всегдашнее спокойствие? Наберись терпения, время сгладит остроту потери. Сгладит ли? Все же не один ты, о тебе беспокоятся Джуманияз и Акджик. Не расслабляйся же так, возьми себя в руки!
На закате послышался шум мотора, через некоторое время и сама машина показалась вдали на верхушке бархана, ползла медленно, точно жук. Приблизилась, остановилась за спиной Байджана, и тут же послышался шутливый окрик Джуманияза:
— Байджан, принимаешь гостей?
— Гостей еще никогда не прогонял.
