«Интересно, что думал Кервен, прошедший войну, когда видел свои армейские сапоги на ногах человека, который не бывал на фронте?» — время от времени спрашивал себя Непес-ага.
На кладбище, у свежего холмика, перед тем как все-м разойтись, аксакал с седой бородкой возглавлявший похоронную процессию, торжественно проговорил:
— Люди, наступила минута последней расплаты с усопшим. Если кто-то был должен Кервену или наоборот, пусть скажет. Пусть не останется на сердце ни у кого тайного недовольства. И пусть никто не проявит малодушия в эту минуту. Говорите, люди!
После небольшой паузы он повторил свое обращение еще более громко, чтобы его расслышали все собравшиеся.
Всегда на похоронах, у могилы звучат такие слова. Считалось, что это слова покойного, как бы его последняя прощальная просьба, которую сам он уже не может произнести. И поэтому каждый сейчас честно пытался вспомнить свою вину перед Кервеном или обиду на него.
Наконец какой-то дряхлый старик прошамкал:
— После войны, кхе-кхе, Кервен взял у меня топор, а вернул его со сломанным топорищем. Я тогда был недоволен, кхе-кхе. А теперь прощаю покойному.
Никто не удивился, никто не подумал о мелочности старика. Ведь если сейчас, спустя сорок лет, он вспомнил о сломанном топорище, то, значит, обида его была очень глубокой, и следовало от этой обиды избавиться, то есть сказать о ней и забыть навсегда.
Седобородый повернулся к старику:
— Повтори трижды свое прощение.
— Прощаю! Прощаю! Прощаю! Кхе-кхе… — И старик закашлялся.
Седобородый вновь обратился к людям:
— Слыхали?
— Слыхали.
— Хорошо. Кто еще?
Хаджи-кор поднял руку:
— Я должен покойному. Как-то на базаре, когда мне не хватило денег, я встретил Кервена и взял у него взаймы, а потом забыл, и вот только сейчас вспомнил.
— Велика ли сумма?
— Тридцать рублей.
— Старыми, новыми?
— Старыми.
— Сегодня вечером принесешь три рубля в дом покойного.
— Обязательно принесу, обязательно.
Брат Кервена Аман вышел вперед:
— От имени старшего брата я прощаю Хаджи-кору эти три рубля.
— Повтори три раза.
— Прощаю! Прощаю! Прощаю!
— Все слышали?
— Все.
— Хорошо. Кто еще?
Непес-ага понимал, что настал его черед, но не мог выдавить из себя ни слова. Провинность его была так велика, что никто из стоящих здесь не снял бы ее, а человека, который хоть как-то мог помочь ему, только что засыпали землей. Так какой толк, казалось Непесу-ага, рассказывать людям о своей беде? Не облегчит этот рассказ его душу, не найти уже ей успокоения вовеки.
Между тем обряд погребения завершился, и толпа, словно остатки потерпевшего поражение войска, понуро побрела к воротам кладбища, где стояли машины и автобус.
Непес-ага шел рядом с родственниками Кервена. Он не поднимал глаз, а потому видел только ноги — и везде сапоги: справа, слева, впереди, — глаза сами выискивали сапоги, и, казалось, что другой обуви просто не существует на свете. У него даже голова закружилась, и когда они дошли до ворот и Аман взял его за руку, чтобы подвести к машине, Непес-ага, покачнувшись, едва не упал. Аман встревожился и крепко сжал его руку, чтобы поддержать старика, а Непесу-ага почудился упрек в его глазах, хотя было совершенно ясно, что Аман ничего не может знать.
«На воре шапка горит», — подумал Непес-ага, садясь в машину, и горестно покачал головой. Он почувствовал, что вина его как бы удвоилась, и понял, почему он промолчал на кладбище. «Так это, наверное, мне а наказание, — вдруг догадался Непес-ага, — это аллах устроил, чтобы у меня в нужную минуту язык отнялся и до конца дней моих я мучился бы раскаянием. Вот и расплата…»
Особых забот у Непеса-ага не было. Так, обычные домашние и садовые дела, их все равно не переделаешь, поэтому ничто не мешало бы ему провести в доме Кервена все три дня поминок. Тем более, что ему пришлось взять на себя роль хозяина, ведь Аман уже много лет не жил в селе и был здесь гостем. Непес-ага встречал людей, усаживал за стол, угошал.
Но еще не наступил вечер, еще не успели разойтись соседи и родственники, как Непес-ага поднялся, чтобы уйти. Аман удивился, но ничего не сказал. «Старый человек, — подумал он, — мало ли что, может, устал, может, дела какие…»
Но дел у Непеса-ага не было, и, придя домой, он сразу же лёг. Он устал от мыслей, противоречивых чувств, переживаний и старался ни о чем не думать. Просто лежал и ждал, как возмездия, ночного кошмара с сапогами. Он знал, что виноват, он вынес себе приговор и теперь ждал справедливого наказания. Но сои не приходил. Непесу-ага казалось, что и ночь издевается над ним, беспредельно растягиваясь во времени и не принося с собою ни кары, ни облегчения.
Уже на рассвете он забылся на несколько минут, а когда очнулся, сразу вспомнил, что Кервен умер: «Уже сутки как нет Кервена», — сказал себе Непес-ага, и страшная тяжесть снова навалилась на него.
Торопясь, он оделся и вышел на улицу, словно убегая от этой тяжести, но она крепко сидела в нем, и когда Непес-ага подошел к дому соседа, он понял, что стоит только войти, как эта тяжесть задушит его.
