Второй акт можно назвать словами одного из охранников: «Липпанченко действует». Он пронизан интригами и провокационными выходками Липпанченко, который работает в полиции, а выдает { 144 } себя за революционера. В угоду «и нашим и вашим» он готовит гибель Аблеухова. Все пущено им в ход с лихорадочной поспешностью. Через какую-то курсистку и легкомысленную Софью Петровну он посылает Николаю Аполлоновичу таинственную записку с приказом «приступить к исполнению дола», то есть к покушению на отца. Кончается гнусная записочка фразой: «Материал в виде адской машины вам передан вчера вечером».
Записку передают на шикарном великосветском балу, и тут же устраивается глупейший маскарад: охранники в черных домино поют «Со святыми упокой…» и нашептывают Николаю Аполлоновичу страшные фразы об убийстве отца.
Сюда же, на бал, приглашен и Аблеухов-отец. Встреченный восторженным низкопоклонством, Аблеухов – Чехов вступал в огромный, залитый светом зал почти как царственная особа. Он на вершине, Это – взлет, высочайший и последний: по указанию Липпанченко черные домино сталкивают его нос к носу с сыном, одетым в красное домино, то самое красное домино, позорно-глупо мелькавшее на улицах.
Прошли уже десятки лет, но никогда не забыть интонации Чехова, когда Аблеухов говорил сыну:
– Я узнал тебя, Коленька…
Смертельная рана в самое сердце, падение с вершины в пропасть, позор, крушение, гибель – все в этой выдохнутой одним дыханием фразе.
Но охранникам этого мало: они провоцируют Аблеухова-отца выступить с какой-то напыщенной речью, нагло перебивают его и запутывают до такой степени, что Аблеухов, разбитый и раздавленный, с позором покидает зал, куда всего несколько минут тому назад вступил так царственно.
А Аблеухова сына сыщик Морковин насильно тащит в гнуснейший грязный ресторанчик, где полно самых подозрительных посетителей и в воздухе носятся бредовые выкрики пьяниц, Здесь добивают Николая Аполлоновича. Пофиглярничав и похихикав, Морковин напускает на себя грозную серьезность:
– Я в охранное отделение ведь подставлен от партии… Ну-те, товарищ… Условимся прямо о дне… Не для шуток привел сюда вас… Вас арестуют теперь: документик – записка – при мне: вы ее обронили на бале – так я подобрал… пользуясь – да-с – положением в охранке, отомщу я за партию… Вы подумайте, поторопитесь… А срок – трое суток.
Морковин уходит, не простившись. Торжествует Липпанченко, наблюдавший за всем издали. Но и за ним наблюдают зорко { 145 } рабочие и их вожак Неуловимый. Это люди здравого смысла, твердой воли – те, кто сметет в свое время и гнет, и глупость, и грязные махинации.
А пока, словно обезумевшие, устремились Аблеуховы, отец и сын, к себе на Гагаринскую. Только в том случае, если мы ни на мгновение не будем забывать, что оба они потрясены до сумасшествия, только тогда сможем мы представить себе, какой остроты достигала эта сцена Аполлона Аполлоновича и Николая Аполлоновича в исполнении Чехова и Берсенева.
Их потрясение вызывало не жалость, а гораздо более сложные чувства: метания этих двух опозоренных, гибнущих существ, вспышки неожиданных, искренних порывов у людей, которые раньше были так далеки от всего душевного, сердечного, – открывали зрителям неведомые доселе свойства этих людей.
Запыхавшийся, вбегает в свои апартаменты Аполлон Аполлонович, мечется, хватая воздух ртом… То обращается мысленно к тем, кто издевался над ним на балу, и кричит им:
– А? законов нет? Правил нет?… Нет-с, законы, государи мои, есть… пока есть…
То вдруг начинает вспоминать детство Коленьки:
– Я его и таскал, и подкидывал, и стишки сочинял;
«Дурачок, простачок,
Коленька танцует,
Он надел колпачок,
Не коне гарцует».
– Ну и вот; дотанцевался…
Тут на Аблеухова сваливается еще один камень: Семеныч сообщает, что из-за границы вернулась жена Аполлона Аполлоновича, Анна Петровна:
– Они адресок тут оставили.
Напрягая остатки старческого голоса, Аблеухов резко обрывал Семеныча:
– Не ваше тут дело… Вам пыль стирать… пыль… Много пыли… – и взбирался высоко на лесенку, чтобы сметать со шкафов тучи пыли, не замечая, как издеваются над ним за спиной лакеи.
Тогда появляется Николай Аполлонович. Полыхая красным домино, он проносится в свои комнаты, дрожащими руками отдирает письменный стол, достает узелок и роняет стул. На шум на пороге его комнаты появляется отец.
Сложные чувства выражало в этот момент лицо Аблеухова – Чехова: боль, негодование, обида, растерянность, брезгливость и { 146 } смутная жалость к сыну, стоящему перед ним все в том же нелепом красном домино.
На мгновение в Аблеухове – Чехове вспыхивал гнев. Взлетала кверху его рука, словно он хотел ударить сына, и тотчас бессильно поникала. Отец с готовностью, даже с какой-то радостью принимал бестолковые объяснения сына, что тот надел домино, держа пари. Смертельно усталым голосом Аблеухов сообщал сыну о неожиданном приезде матери и обрывал себя:
– Об этом мы после… Ступай…
Они расходились в полуобморочном состоянии. Еле дойдя до своего стола, Николай Аполлонович, как в бреду, вынимает из узелочка сардинницу с часовым механизмом:
